Материал подготовлен и передан на сайт Игорем Вячеславовичем Коваленко.

 

 

Георгий  Давыдович  Венус  (1898-1939).

 

    ГЕОРГИЙ ВЕНУС

    ВОЙНА И ЛЮДИ. Семнадцать месяцев с дроздовцами.

 

    Роман

    ЧАСТЬ I (июнь 1919 - ноябрь 1919)

 

    ... Прошло еще  несколько дней.  На северную  окраину Харькова  со

стороны  Сумского  шоссе   налетели  казаки,  обошедшие   расположение

красных. Потом казаки вновь скрылись,  и несколько дней в городе  было

тихо. Но вот пали Изюм и Змиев. Над городом появились аэропланы белых.

Бесконечные обозы потянулись по улицам. 11-го июня обозы запрудили все

переулки. 12-го под утро, когда под Харьковом загудела артиллерия, они

метнулись  к  северу,  а  к  полудню  того  же  дня  в  Харьков  вошли

"добровольцы".

    ВЫСТУПЛЕНИЕ ИЗ ХАРЬКОВА

    - И повезло же  вам, прапорщик!  - А  в чем? -  В том,  что вы  не

попали в офицерскую  роту, в наш,  так сказать, дисциплинарный...  Мой

отделенный, прапорщик Дябин,  быстро докуривал.  - Сейчас  двинемся...

Увидите, как через день гнать  их будем. Эхма!.. Поддавай пару!..  Два

батальона 2-го офицерского имени генерала Дроздовского полка выступали

из Харькова. Я был зачислен в  4-й взвод 4-й роты, которой  командовал

капитан Иванов,  немолодой офицер  с холеной  черной бородкой.  Когда,

прибыв в роту, я думал подойти  к нему и представиться, мой  взводный,

поручик Барабаш, меня остановил: - Прапорщик, забудьте, что вы офицер.

У нас  чужими  руками  жар  не  загребают.  Повоюйте-ка  на  положении

рядового. Потом  иначе  говорить  будем. А  пока  идите  и  прочистите

винтовку. Кажется, я даже вспыхнул: - Мне, поручик, напоминать об этом

не нужно. Я подошел к козлам,  поднял винтовку и вынул затвор.  Затвор

блестел. В  4-м взводе  на  положении рядовых  было, кроме  меня,  еще

несколько вновь поступивших  офицеров. Мы  еще не  имели права  носить

форму Дроздовского  полка -  малиновые бархатные  погоны и  фуражку  с

малиновой  же  тульей  и  белым  околышем;  старые  офицеры,  особенно

Румынского похода, нас как-то  не замечали, и  мы чувствовали себя  не

совсем на месте.  В казарме  мы жались возле  стен. Играли  в углах  в

карты. Но вот игральные  карты легли на самое  дно вещевых мешков.  На

выбеленных  стенах  остались   надписи.  Всякие.   От  лирических   до

трехэтажных... - Молодэньки яки!..- вздыхала  у ворот женщина в  рыжем

платочке.- А  яки с  их...  Дальше мы  не слыхали.  Батальоны  грянули

песню.

    * * *

    ... Над городом  палило солнце.  - Скорей бы  в вагоны.  Жарко!..-

терял терпение прапорщик Дябин. Прапорщик Морозов, мой сосед в  строю,

вытирал с лица черный от грязи пот. - Ну и солнце, господи! - И вдруг,

улыбаясь,  он   поднял  лицо   кверху.  Прапорщик   Морозов,   студент

Харьковского университета,  призванный  во  время  войны,  поступил  в

Дроздовский полк тоже только в Харькове. У него были голубые глаза, на

которых тяжелыми  складками лежали  густые русые  брови. Под  тяжестью

этих бровей глаза его казались глубокими и суровыми. Но теперь, когда,

улыбаясь, он поднял их на окна, сплошь усеянные любопытными, они стали

вдруг большими и восторженными. -- Коля, пиши!..- Его провожала жена.-

Коля, милый...-- Она приколола к его фуражке белую розу.- Милый... Мой

милый воин! - Потом, отойдя на несколько шагов, остановилась,  любовно

оглядывая  его  с  головы  до  тяжелых  солдатских  сапог.-  Возьмите,

прапорщик, и  вы...  Пожалуйста! -  уже  мне сказала  она,  протягивая

вторую  розу.  Я  воткнул  розу  в  ствол  винтовки.  -  Смир-р-на!  -

скомандовал вдруг капитан Иванов, сразу же оборвав наши разговоры.- На

пле-чо! Шагом марш!  Первыми от  нас отскочили мальчишки,  за три  дня

расплодившиеся продавцы  цветов.  Жена  прапорщика  Морозова  замахала

платком. Побежала за взводом. "Ура",- загудела разодетая толпа, густой

стеной двинувшись  вслед за  нами.  В толпе  я увидел  нашего  соседа,

студента Девине,  бывшего  начканснабдива, еще  недавно  носившего  на

груди большую  красную звезду.  Девине, спотыкаясь,  тоже бросился  за

ротами. За  ним,  размахивая  поднятой рукой,  бежал  мой  только  что

подоспевший дядя. Пенсне дяди блестело на солнце. Рот его был  открыт.

Очевидно, дядя также кричал "ура". Я улыбнулся.

    * * *

    - Сегодня я отдал приказ идти на  Москву! - объявил за день  перед

этим с Павловской площади генерал Деникин. - На Москву! - На Москву! -

Спаса-ай-те Москву-у! - кричала обступившая нас толпа, бросая в воздух

цветы и  белые  платочки.  Батальон подходил  к  вокзалу...  -  Первая

рота... Вторая... - Первый вагон... Третий...- уже на перроне  кричали

ротные и  взводные.  Железнодорожники встретили  нас  хмуро.  Смазывая

колеса, они исподлобья переглядывались и, кажется, ворчали.

    * * *

    ... Вдоль полотна  бежал дым,-  назад, все назад...  Сквозь дым  я

видел, как бегут  мельницы. Те, что  около путей, бежали  от нас.  Что

дальше, на  горизонте,-  с нами.  -  А куда  этот  путь? -  На  Готню,

кажется. Прапорщик  Морозов  лежал  на полу.  Роза  над  его  кокардой

качалась в  такт  бегущих  колес.  -  Прапорщик  Морозов!..  -  Ну?  -

Прапорщик Морозов... Как  у вас... Черт  возьми, как хорошо  у вас  на

Украине! -  Да, хорошо...-  И, не  вставая с  пола, прапорщик  Морозов

протянул руку и шире раздвинул  дверь. Мельницы за дверью все  быстрее

махали крыльями.  Перед  дверью,  верхом на  скатках  шинелей,  сидели

вольноопределяющиеся Нартов и Свечников. -  Ну, а скажите, как  они?..

Упорно сопротивляются? Нартов,  бывалый доброволец,  казалось, не  был

расположен к  разговорам. -  Когда как...  - В  конце концов  это  все

равно! - Свечников сдвинул со  лба гимназическую фуражку, вынул  новый

кожаный портсигар и закурил.- Как бы  ни сопротивлялись, а к осени  мы

будем в Москве.- Он затянулся, но вдруг покраснел и закашлялся. Курить

он еще не умел. За Свечниковым, ни с кем не вступая в разговоры, лежал

бородатый  вольноопределяющийся   Ладин,   мобилизованный   на   улице

Харькова. Кажется,  с первого  дня пребывания  в полку,  Ладин еще  не

сказал ни  одного  слова.  -  Лежит, как  глыба,  молчит,  как  рыба,-

склоняясь  над  ним,  шутил  унтер-офицер  Филатов,   полуинтеллигент,

любивший удивлять солдат рифмованной речью. Солдаты засмеялись. Звонче

всех  засмеялся  Миша,   шестнадцатилетний  кадет-доброволец,   первый

весельчак в роте. В заднем углу теплушки вполголоса пели.

    - Ура!  Дрозды!..  -  Дроздовцы  приехали!  -  так  встретил   нас

Сводно-стрелковый полк, когда наш эшелон подошел к какой-то маленькой,

затерянной в степи станции. - Ну, раз дрозды прилетели!.. - Дрозды  уж

заклюют!.. -  Теперь вперед,  значит... Мы  уже вышли  на платформу  и

строились вдоль вагонов.

    * * *

    - На Грайворон, очевидно,-  сказал прапорщик  Морозов, когда  роты

двинулись вдоль широкой пыльной дороги. Белые халупы, прячась в садах,

ласково дымили в небо. Из халуп выходили крестьяне. Они провожали  нас

бесцветными, вылинялыми глазами и  упорно молчали. Бабы около  заборов

вполголоса причитали. -  Мы идем  на юго-запад, а  Грайворон к  северу

будет... - Вы  правы.- На  мгновение прапорщик  Морозов потерял  шаг.-

Пожалуй, выйдем на  Богодухов. Но  вот не  понимаю я  в таком  случае,

отчего мы не пошли по линии на Сумы? - Маневры, господа,-  обернувшись

к  нам,   сказал   прапорщик  Дябин.-   Мы,   добровольцы,   маневрами

побеждаем... Здесь выйдем, там срежем, тут отбросим и стопчем. Ведь не

силою берем.  До  сих пор,  по  крайней мере,  не  силою же  брали.  -

Духом...- пробасил Свечников. Горизонт чернел. Войдя в интервалы между

2-м и 3-м  взводом, запевалы ухарски  заломили фуражки. -  Ну, а  чего

петь-то будем?..  Хлестал  дождь...  Мы  жи-ве-ем  среди  по-о-ле-ей,-

высокими голосами играли запевалы,-

    И - - - ле-со-ов дрему-у-у-у-чих, Но счаст-ли-вей, ве-се-лей  Всех

вель-мо-ож могу-у-у-чих!.. Эй, дроздовцы, эй, дроздовцы,-

    подхватывала рота,-

    Жи-во,  жи-во,   живо,  вс-се-ле-ей!   Ей!  Живо,   жи-во,   Живо,

ве-се-лей!..

    Дорога вилась и  кружилась. -  Правое плечо  вперед... Марш!..  И,

сойдя с  дороги,  мы взяли  напрямик  и  через зреющую  рожь  пошли  к

какой-то далекой деревне.

    ПЕРВЫЕ БОИ

    Мокрая густая темнота  ползла по  кустам... - Курить  в кулак!  Не

зажигать спичек! Прикуривай друг у  друга!.. Совсем близко от нас  шел

бой. 1-я,  2-я и  3-я  рота наступали  на Богодухов.  -  Заварилось...

Только сейчас, господа, заварилось  по-настоящему!..- Нартов сидел  на

корточках и  запихивал  травою  дыру  в  сапоге.  Над  Нартовым  стоял

Свечников. Он дрожал  мелкой дрожью.  С козырька  его фуражки  стекала

вода. - Эх, дрозды, дрозды! - ворчал прапорщик Дябин, прислушиваясь  к

гулу красной артиллерии.- Зазнались дрозды!.. Без батарей... С  одними

винтовками вышли... Так и споткнуться не трудно... Черт!.. Море нам по

колена!.. Он сплюнул. Дождь бил по листьям, выбивая барабанную  дробь.

Нартов  присвистывал.   -  Ничего,   ничего!..  Не   в  первый...   Не

спотыкаться, не бегать... Выбежим! Через минуту нас построили.

    * * *

    ...  Под   ногами  хлюпала   вода.  -   Держи  интервалы!..   Цепь

спокойней!.. Цепь - черт дери! Держи интервалы! Капитан Иванов  вводил

роту  в  прорыв  между  2-й  и  3-й,  которые  медленно  отступали  от

Богодухова. 4-й взвод, еще не  привыкший к боям, шел, ломая  равнение,

крутыми зигзагами. - Не пригибаться!  Не пригибаться, трусы! -  кричал

капитан Иванов,  следуя за  ротой  с наганом  в руке.-  Цепь...  Диким

вихрем над головой взвизгнули первые пули. Кто-то вскрикнул и упал.  -

Вот они! Вот!  - закричал Свечников.-  Обходят!.. - Не  ори! -  Нартов

грыз семечки,  а  потому  шамкал,  как беззубая  старуха.  -  Не  ори,

дурак!.. Наши это... Воин!.. Было  темно. Темнота под пулями  визжала.

Дождь бил в  спину. Наконец,  2-я и 3-я  роты поравнялись  с нами.  Мы

также стали отходить.

    * * *

    ... Отступая,  мы  отстреливались.  -  Спокойней!  Так!  Так!  Еще

спокойней!  -  сдерживал  2-е  отделение  прапорщик  Дябин.-  Следите,

прапорщик.- Он подошел ко мне.- Ну и бьют же! Следите... И вдруг глаза

мои чем-то  захлестнуло,  и чья-то  винтовка,  ударив меня  в  локоть,

полетела мне под  ноги. ...  Черные силуэты солдат  шли пригибаясь.  -

Отделение, слушать мою команду! - кричал я, снимая наган с  прапорщика

Дябина. Верхняя часть его черепа была снесена.

    * * *

    Все больше и  больше снижались  пули. Нартов  ворчал. Шел  угрюмым

шагом, опустив винтовку штыком  до самой земли.  По нем равнялась  вся

цепь. Я  был  обрызган  кровью и  мозгами  отделенного.  Вытирая  лицо

рукавом, быстро  пригибал  голову,  самого  же  себя  обманывая:  "Ну,

конечно, не трушу... Пригибаюсь?.. Ну,  конечно!.. Но кровь..." -  Эй,

не бежать!.. Из-под обстрела красных мы вышли только через полчаса.

    Дождь больше не  падал. Из-за  туч выгрызалась  луна. Замыв  пятна

крови и мозги, я повесил гимнастерку на ротной кухне и медленно шел  к

бараку какой-то экономии сахарозаводчика Кенига, в которой - на ночь -

был расположен наш батальон. Под стеной барака сидело несколько солдат

2-й роты. -  А черт  их разберет, хохлов  этих!.. Молчат,  и слова  не

скажут...- говорил маленький рыжий солдат с запрокинутым вверх носом.-

В городах, там  подходяще встречают, это  верно, а эти  вот -  волками

глядят... Ну - и не поймешь, рады ли, нет ли... - А чему радоваться?..

- Ты, слушай,  язык подвяжи!..-  угрюмо вставил третий  солдат.- Не  у

красных...  Разговор  оборвался.   -  Гляди,   пленного  ведут.   Ишь,

длиннорылый! Наш  это,  из  кацапов будет!  Из  штаба  батальона  вели

пленного ординарца, в темноте подъехавшего к нашей цепи. Пленный  шел,

опустив голову, и угрюмо  смотрел на дорогу.  Через минуту за  бараком

раздался выстрел.

    * * *

    "Пойду за  гимнастеркой -  и -  спать!" -  решил я,  соскакивая  с

забора. Прапорщик  Морозов сидел  возле кухни,  держал между  коленями

котелок  и  деревянной  ложкой  хлебал  черный  густой  кофе.  -  Мне,

прапорщик,  кажется...-  начал  было  он,  но  вдруг  почему-то  вновь

замолчал.- Хотите? Я  сел рядом с  ним и взял  котелок и ложку.  Опять

стал  накрапывать  дождь.  Прапорщик  Морозов  поднял  голову  и  снял

фуражку. Увидя над кокардой смятый  стебелек уже осыпавшейся розы,  он

отцепил его и бросил на землю. -  Знаете, о чем я думаю, прапорщик?  -

спросил он,  помолчав.-  Думаю,  вот,- отчего  с  прицела  двенадцать,

десять, восемь, или с шести хотя бы, стрелять, очевидно, легче, чем  в

упор... - То есть как это? - Да так...- И прапорщик Морозов  замолчал.

В темноте за бараком вновь раздались три выстрела. Кашевар над  котлом

быстро поднял голову: -  И завсегда так! -  сказал он, всыпая в  котел

красные бураки.- Как  малость не  повезет - всех  расстреливают. Эх  и

борщ будет!.. Я  взял гимнастерку  и пошел  в барак.  Длинный ряд  нар

убегал в темноту. На  них лежали солдаты, друг  возле друга. С  трудом

отыскав место, я  разостлал шинель  и снял  сапоги. "Надо  высушить...

Завтра утром  опять  на Богодухов.  Ноги  запреют..." Вода  с  толстых

английских носков ручьем  текла на  пол. Потом  стала падать  каплями.

Реже... Еще реже... Я положил сапоги к голове, носки - на голенища,  и

закрыл глаза. Влажный холод шинели сочился сквозь гимнастерку. "Чем?..

Черт возьми, да чем  это знакомым таким пахнет  моя мокрая шинель?"  Я

стал вспоминать.  И  вот  в  грязном бараке,  в  темноте,  вдруг,  под

электрической лампочкой в  пять свечей,  что когда-то  горела в  нашей

кухне, увидел  я  лохань и  в  ней Топсика,  нашу  комнатную  собачку.

Топсика мыли, а он, мокрый,- уже не лохматый, как всегда, а гладкий  и

блестящий,- покорно стоял в  лохани и тряс рыжей  шерстью. Вот так  же

(вспомнил!), так же  вот пахла  его мокрая,  рыжая шерсть...  "Топсик,

хочешь сахару? Топсик, нельзя!.. А ну  - раз, два, три! - можно!.."  Я

ворочался, толкая  Филатова, моего  соседа.  "Заснешь ли,  черт  дери,

когда довспоминался до  дома, до  Топсика, до сахара,  до... до..."  -

Дьявол! Я вновь поднялся и стал смотреть в темноту. Темнота, грузная и

тяжелая, лежала  в  бараке,  мохнатой спиной  до  самого  потолка. 

солидно же строил  этот Кениг!.."  Барак вмещал  весь батальон:  наша,

3-я,  2-я   и,   наконец,  совсем   впереди,   1-я  рота.   Кто-то   у

противоположной стены зажег свечу. "Пойти побеседовать? Сна все  равно

нет". Ступая босыми ногами по жидкой, холодной грязи, я пошел на свет.

    * * *

    На нарах,  по-турецки поджав  ноги,  сидели подпоручик  Сычевой  и

прапорщик Юдин,- первой роты. Они пили коньяк,- прямо стаканами. Глаза

подпоручика были прищурены. В русой  бороде путался свет свечи.  Юдин,

офицер послабее,  был  уже пьян.  Он  быстро шевелил  губами,  пытаясь

поймать край стакана, но стакан в  его руке качался и выплывал  из-под

губ. Юдин  целовал  воздух.  Сердился.  -  Добрый  вечер,  господа.  -

Садитесь, прапорщик,  пейте. Коньяк,  скажу  я вам!  Три глотка,  и  с

каблуков долой.  Ей-богу! Мне  было холодно.  "Согреться, что  ли?"  Я

выпил залпом полстакана.  Теплота потекла  по телу.  Дошла до  пальцев

застывших ног. Я  сел на  нары, пытаясь  пальцами ног  поднять с  пола

соломинку. - А по  какому случаю, господа,  первая сегодня угощает?  -

Без всякого. Вам всё по да по... "Попо" - по-немецки... Впрочем, вы  и

сами знаете,- ведь из  немцев, кажется? А ну,  налить? Я отказался.  -

Вот папиросу,  если не  промокли. Подпоручик  Сычевой вынул  небольшой

серебряный портсигар,  и  я заметил  на  нем след  осекшейся  пули.  -

Здорово отскочила! Когда  это? А? -  Если б раз,  я бы не  хвастался.-

Подпоручик Сычевой гордо щелкнул о портсигар пальцем.- Кого молитва, а

кого эта  вот штука  спасает... Верно,  хоть и  не убедительно!..  Мой

талисман...

    * * *

    На потолок,  сквозь открытые  ворота барака,  вползал желтый  свет

зари. Батальон еще спал. "Отчего не подымают?" - я сел и потянулся  за

сапогами. Но на соломе, дырявыми пятками кверху, лежали одни носки.  -

Дежурный! - В четвертой роте  за время дежурства происшествий  никаких

не случилось... -  Спал, сонное  твое рыло? Где  сапоги? Где,  говорю,

са-по-ги?  Дежурный  тыкался  под   все  нары.  Перебирал  грязные   и

порыжелые,  протлевшие  насквозь  портянки.  Даже  разбудил  почему-то

одного из солдат, Степуна, самого порядочного и честного. - Где сапоги

господина прапорщика?  Тот бессвязно  замычал.  Поднял голову  и  тупо

заморгал глазами. Потом вновь  упал на нары и  захрапел. - Ищи!  Давай

сапоги!  Где  сапоги?  Но   в  это  время   в  барак  вбежал   связной

батальонного: -  Подыма-ай! -  Четвертая  рота, вставай!  -  закричал,

отбегая от меня,  дежурный. -  Третья, вставай!  - подхватил  дежурный

соседней роты. - Вторая... - Пер-ва-я... Было уже не до сапог.

    * * *

    Я стоял на правом фланге отделения, в толстых серых носках, из дыр

которых  торчали  грязные  пальцы.  -  Ничего,  господин   прапорщик,-

успокаивал меня  фланговой,  всегда  веселый  и  находчивый  Миша.-  С

первого убитого снимете.  Я бы вам  свои дал,  да нога у  меня, как  у

девочки, маленькая. - Сми-р-на! Равнение - напра-во. Господа  офицеры!

На дороге  показался  капитан  Туркул, наш  батальонный.  Усмехаясь  в

густые черные  усы,  он браво  сидел  на коне,  за  которым,  медленно

переставляя кривые лапы,  следовал его  бульдог -  разжиревшая в  заду

сука. -  Вот что,  ребята,- сказал  батальонный, придерживая  лошадь.-

Сегодня мы вновь  наступаем. Уж вы  постарайтесь. Чтоб им  ни дна,  ни

покрышки -  красным!..  "Заметит  или  нет?"  -  думал  я,  косясь  на

полубосые ноги.  Но капитан  Туркул  ничего не  заметил. -  Ведите!  -

сказал он командирам рот.- По отделениям...

    * * *

    Полдень. Наша рота,  рассыпанная в  цепь, двигалась  по полю.  Мои

ноги  были  в   крови.  Носки  болтались   рваными  тряпками.  Я   шел

прихрамывая. Слева  от  нас двигалась  третья  рота. Справа  -  пятая.

Очевидно, оба  батальона шли  в  цепи. По  всему полю  были  рассыпаны

конные -  связные  и ординарцы.  На  горе перед  нами,  на  расстоянии

двух-трех верст,  виднелся  Богодухов. Очевидно,  город  когда-то  был

богомольным. В городе было  много церквей. Самих  церквей не было  еще

видно. Их белая окраска тонула  в волнах голубого теплого воздуха,  но

круглые купола, точно шары, подвешенные под небо, ловили лучи солнца -

сверкали и  блестели...  Стрельбы  не было.  Высоко  в  небе  кружился

ястреб. Суживал и суживал круги. Я запрокинул голову, наблюдая за  его

полетом. Вдруг голова быстро  нырнула в плечи.  Над ней пролетел  сноп

звенящих пуль. - Цепь, стой! - скомандовал ротный.

    * * *

    Пули летели высоко.  Поражения еще  не было. Я  чувствовал боль  в

ногах. Мне казалось, по ступням,  повернутым к солнцу, сотнями  бегают

муравьи. Я повернулся с живота на бок, подогнул ближе к себе колени  и

лежал так,  полуоткрытым с  обеих  сторон, перочинным  ножиком.  Потом

достал носовой платок, плюнул и стал вытирать кровь между пальцами.  -

Прицел десять!  - в  кулак, как  в рупор,  закричал командир  роты.  -

Десять! - повторил  поручик Барабаш.  - Десять!  - крикнул  за ним  я,

бросая  платок  и  вновь   заряжая  винтовку.  Позиция  красных   была

обнаружена. Она тянулась за картофельным полем, вдоль узкой,  заросшей

травой канавки.  Но и  красные опустили  прицел. Двоих  из нашей  роты

ранило.  Один  уже  уползал  в  тыл,  быстро,  как  плавающая  собака,

перебирая руками. Дальше,  в кустах картофеля,  другой, обняв  колени,

качался, как "ванька-встанька",  и высоко, по-бабьи  кричал. -  Прицел

восемь! - командовал ротный.

    * * *

    С новой  силой  заработали  пулеметы. Над  канавкой,  где  залегли

красные, заплясала бурая  пыль. - Господин  прапорщик! Сейчас,  сейчас

драпнут! - закричал Миша.- Ну и бьют пулеметчики!..- Он выполз  вперед

и, приподнявшись на  локтях, стал смотреть  перед собой. Вдруг  круто,

по-кошачьи, выгнул  спину,  на минуту  так,  мостом, застыл  и  грузно

рухнул. Его фуражка  полетела на  землю. Вот  еще раз  взлетела она  в

воздух. Козырек, отскочив, полетел в  сторону. И снова, в третий  раз,

взлетела фуражка.  Ну и  черт!.. Здорово!..  Какой-то далекий  пулемет

играл ею, как мячиком.  "... Нога у Миши...  Нет!.. Не подойдут..."  -

думал я,  вновь пряча  ступни от  солнца. Потом  вновь поднял  голову.

Лежащих солдат я не  видел. Видел лишь сапоги,  каблуками ко мне,  над

ними - края фуражек.

    * * *

    ... Соседняя 5-я  рота далеко перебежала  вперед. Потеряла с  нами

живую связь.  Сейчас  или  поможет  нам,  открыв  по  участку  красных

фланговый огонь, или сама будет  с фланга обстреляна. Тогда -  беда!..

Но капитан  Туркул уже  подтянул  правый фланг  нашей роты.  -  Бегут!

Бегут! -  закричал Нартов.  Мы  вскочили и  пошли, вскидывая  в  плечо

винтовки. Миша  лежал, уткнувшись  лицом в  землю, скрючив  под  собой

руки... Мимо!.. Уже и левый фланг серпом зашел вперед. Нужно  ускорить

шаг... Кажется,  левый фланг  даже  тронул город.  - Цепь,  бегом!  Мы

побежали.  -  Ура!  -  кричала  рота.-  Ура-а-а!  Я  бежал,  хромая  и

подпрыгивая. Споткнулся  о  брошенную  на землю  винтовку,  упал...  -

Ур-а-а-а! -  гудело  надо мной.  Над  головой мелькнула  пара  чьих-то

сапог. Я  опять  вскочил. -  Четвертая,  не отставай!..  Четвертая!  -

кричал капитан Иванов. ...  Вот и канава. В  ней - куча пустых  гильз.

Обоймы. Брошенный раненый корчился, как червь под лопатой. Снять?..  Я

схватил его  за ноги,  но он  дико закричал,  вскинув руки  в небо.  Я

бросил его и  вновь побежал.  Последним в цепи...  Бежал, хромая.  Эти

проклятые ноги!..

    * * *

    Под  самым   городом  мы   наконец  замедлили   шаг.  На   окраине

остановились. Горячий от  солнца штык  обжигал лицо  и руки.  Но я  не

подымал головы.  Не  отнимал  рук от  штыка.  Стоял,  прислонившись  к

винтовке, медленно подымая то одну, то другую ногу... Ноги горели.  На

белых стенах халупы виднелись следы  наших пуль - серо-зеленые  пятна.

Из них  сыпалась  сухая  глина.  Выше, в  тени,  под  самыми  крышами,

расползались  подтеки.  Еще  не  подсохло.  Окна  халуп  были   забиты

ставнями. Одно  окно -  убогого  крайнего домика  - было  разбито.  На

подоконнике лежали черепки  цветочного горшка и  комочек сухой  земли.

Под окнами,  корнями  вверх,  валялся  сломанный  кустик  фуксии.  Под

забором возле  канавы издыхала  лошадь. Она  лежала на  спине,  подняв

кверху неподвижные  ноги. Ноги  торчали, как  оглобли брошенной  рядом

подводы. Лишь одна нога, передняя, еще дергалась. Била копытом воздух.

Дальше, в  глубь улицы,  под покосившимся  фонарем, лежал  убитый.  На

спине его, как горб, вздувалась гимнастерка. "Вот, наконец обуюсь!"  -

подумал я. Подошел. Черт!  Он был уже без  сапог... Вечером я пошел  к

штабу полка. - Идите в комендантскую! - сказал мне адъютант. На  дворе

комендантской команды лежали убитые. Плечом к плечу. Их было немного -

человек пятнадцать. Миша, как и у  меня в отделении, лежал на  фланге.

Его волосы были  взъерошены. Одна прядь,  черная от запекшейся  крови,

падала на лоб.  Миша держал  указательный палец  кверху. Точно  слушал

что-то... -  Вот,  прапорщик,  пригоните  себе  обувь!  -  сказал  мне

адъютант. ...  Ноги. Еще  ноги. Много,  много ног.  В сапогах  и  без.

Грязные, запыленные... Я пытливо присматривался: которые сапоги на мою

ногу? Наконец подошел  к одному из  убитых. Лица его  я не видел.  Оно

было прикрыто  соломой. Я  взял  его за  ногу. (Какая  тяжелая  нога!)

Сапоги слезали туго. Нога уже остыла и в ступне не сгибалась. - А  ну,

сильней! Сильнее! - подбадривал меня адъютант. Я рванул со всей силой.

Сапог слетел  с  ноги.  Убитый  подался вперед.  С  лица  его  сползла

грязная, пропитанная кровью солома. Я увидел клочок бороды,  пол-лица.

Еще ниже сползла солома...  Поручик Сычевой, он!.. -  А вы не  знаете,

где его  портсигар  остался?  -  неожиданно для  себя  обратился  я  к

адъютанту. - Какой портсигар? Но мне уже не хотелось разговаривать.  -

Портсигар у  него  был... Серебряный.  -  Нет,  не знаю!  На  губах  у

поручика Сычевого стыл  пузырек кровавой  пены. Один  глаз, плоский  и

мутный, смотрел  прямо на  луну. Другой  заплыл щекою.  Лицо его  было

распухшее, точно искусанное осами. Я торопливо стянул второй сапог.  -

Благодарю вас, господин адъютант! - За что это? Адъютант засмеялся.  Я

взял сапоги под мышку и пошел к штабу. Полковник Румель, командир 2-го

офицерского полка,  подозвал  меня  к  себе. -  Вы  пока  остаетесь  в

офицерской роте. Для  сегодняшнего дела  в ней  недостаток штыков.  И,

запахнувшись буркой,  он отошел  в сторону.  На Богодухов  со  стороны

Кириковки вновь  наступали красные.  Слева  по линии  железной  дороги

стояли роты какого-то, не "цветного" полка, сформированного из пленных

красноармейцев. Наша офицерская рота, рассыпанная цепью у них в  тылу,

ловила дезертиров. Меня поставили  часовым возле штаба. Таким  образом

мне не пришлось идти с офицерской цепью. Вдали трещали пулеметы. Ухала

артиллерия. Было  темно. Лишь  изредка над  крышей вокзала  появлялась

луна и заливала синими  лучами тугие и  блестящие полосы рельсов.  ...

Прошел бронепоезд. Я всю ночь простоял без смены. Когда стало светать,

меня наконец отпустили  в роту. В  саду, за сторожкой,  в которой  был

расположен штаб  полка,  толпились солдаты  комендантской  команды.  В

открытую калитку  сада  входили,  ведя  пойманных  дезертиров,  взводы

офицерской роты. - Десятого, господин капитан, аль пятого? - услыхал я

за собою. Я быстро пошел к городу. ... Когда, немного отойдя, я  вновь

обернулся, на  крайнем дереве  сада уже  раскачивались два  дезертира.

Солнце как раз всходило. Дезертиры висели  к нему спиной. Спины у  них

были красные.

    БОГОДУХОВ - КОРЕНОВО

    Сломив красных под Кириковкой, Дроздовский полк стал  продвигаться

вперед, почти не встречая сопротивления. Полк был посажен на  подводы.

Район сахарных заводов обогатил наши обозы подводами сахарного  песку.

Весь день,  сидя на  подводах, офицеры  и солдаты  держали на  коленях

котелки  и   деревянными  расколовшимися   ложками  усердно   взбивали

"гоголь-моголь". Лишь прапорщик Морозов  "гоголя-моголя" не сбивал.  -

Бегать и  клянчить...  Ну-у, господа,  не  очень  это... -  Да  кто  ж

клянчит,   голова   вы   садовая?   Не   сбивал   "гоголя-моголя"    и

вольноопределяющийся Ладин. Впрочем, его никто в роте не замечал.  2-й

офицерский  Дроздовский  полк   развернулся  в  Дроздовскую   бригаду,

состоящую из 2-го и 4-го полков. Я остался во 2-м полку, но перешел  в

6-ю роту, команду над которой принял поручик Ауэ, старый доброволец. С

нами в 6-ю перешли все офицеры  и солдаты 4-го взвода 4-й роты,  кроме

поручика Барабаша, который стал помощником капитана Иванова, а  вскоре

и сменил его. Капитана Иванова, где-то, кажется под Тростянцом, убило.

Достигший популярности, произведенный в полковники Туркул был назначен

командиром нашего 2-го полка. Полковника Румеля я больше не видел. Уже

зимой,  когда  в  армии  свирепствовал  тиф,  мне  рассказывали,   что

полковник Румель - бывший командир Дроздовского полка - умер забытым в

теплушке какого-то санитарного поезда и что крысы отъели обе его щеки.

    * * *

    ... По дороге клубилась пыль.  Вода во флягах быстро  нагревалась.

Мы терпели  жажду от  деревни до  деревни. Впереди  головной роты  шла

команда конных разведчиков. Подъезжая к деревням, команда  рассыпалась

в лаву, а полк,  не слезая с подвод,  останавливался. - Послушайте,  а

где война? - шутил Нартов.- Посюш'ьте, как говорят гвардейцы...

    Смело мы в бой пойдем За Русь любимую,-

    запевал, покачиваясь на подводе, Свечников.

    И, как один, умрем За неделимую! -

    подхватывали идущие с нами  эскадроны какого-то гусарского  полка.

Мы прошли станцию Смородинo, Басы, с двух сторон быстрым налетом взяли

Сумы и, на  ходу развертываясь в  Дроздовскую дивизию, продвигались  к

Белополью. Поля  были сжаты.  На кустах  курчавились листы.  Лето  уже

кончалось... - Пехотным полкам всегда не везет! - ворчал  унтер-офицер

Филатов, когда,  гремя  по  камням, подводы  въезжали  в  узкие  улицы

Белополья.- Весь день  трясись на подводе,  потом последним въезжай  в

город! Нет,  разве не  досадно?  Проклятые конники  позанимали  лучшие

квартиры! Мы  подъехали  к одноэтажному  домику  с задранной  с  одной

стороны крышей.  -  Не изба  -  конура собачья!..-  Филатов  досадливо

махнул рукой.- Не жизнь,- с  жизнью и примириться можно,- жистянка!  -

И, соскочив  с подводы,  он  вскинул на  плечи  два вещевых  мешка.  -

Извольте видеть,  своих  вещей мало!  Ладин  еще осчастливил.  Один  -

чудаком, другой -  дураком. Черт!.. На  дворе возле колодца  толпились

солдаты.  Нартов,  произведенный  в  ефрейторы,  распоряжался:  -   По

очереди! Подходи по очереди! Он  держал перед собой деревянное  ведро,

обгрызанное с  краев лошадиными  зубами. Солдаты,  не отрываясь,  пили

медленно, как  лошади...  Над дверью  хаты  висела ржавая  подкова.  О

ступени, крытые пестрым ковриком, терлась желтая собачонка.  Собачонка

скалила зубы. - А ну, хозяйка, гостей встречай-ка! - крикнул  Филатов,

вместе со мною входя в избу. Через пять минут 1-е отделение уже сидело

за столом и пило парное молоко. - Рожа у хозяйки - овечья, да  ничего:

душа зато - человечья! Еще, господин прапорщик? Солдаты гоготали.

    * * *

    За окном проходил полк. За подводами, низко по земле ползло облако

пыли. Лес штыков,  золотой от  солнца, был  част и  ровен. -  Господин

прапорщик, взгляните  только,  как четвертый  батальон  растянулся!  -

сказал Нартов, вытирая  молоко с безусых,  растрескавшихся под  ветром

губ.- Взгляните, мешки с сахаром, и еще  - мешки. - А что? На  Украине

ведь воюем! - Свечников тоже обернулся к окну.- А вот и апостол! -  Он

засмеялся.- Смотрите, непротивленца  ведут. За кухнями,  на подводе  с

арестованными,  без   винтовки   и  в   распоясанной   шинели,   сидел

вольноопределяющийся Ладин. Он смотрел в небо, свесив ноги с  подводы.

- Вещевой бы мешок ему снесть. Как-никак, ведь пятый день под арестом.

Умыться, или  что...  Солдаты  взглянули на  Филатова  и,  в  ожидании

очередной шутки,  уже  приготовились  засмеяться.  Но  Филатов  упрямо

замолчал. Стало тихо.  Лишь только  один стакан звякал  о горшок.  Это

Свечников опять уже наливал себе молоко.

    * * *

    Было утро... Я сидел на  лавке и чинил распоровшийся подсумок.  На

улице, за  открытым окном,  гулял петух.  Водил за  собой трех  кур  с

мохнатыми, как в  штанах, лапами. Солдаты  дразнили желтую  собачонку.

Она хватала их за ноги и  злобно грызла сапоги. - Олимпиада  Ивановна,

ну чего ж  печалиться! - сказал  я хозяйке, которая,  охая и  вздыхая,

ходила по комнате.- Отнесете часы в починку, и дело с концом. В первый

же день нашей стоянки в Белополье мы с прапорщиком Морозовым узнали от

Олимпиады  Ивановны  историю  всей  ее  жизни.  Радуясь  новым  людям,

Олимпиада Ивановна рассказала  нам и про  своего мужа,  расстрелянного

каким-то проходившим через город атаманом, и про часы, подаренные мужу

в день его 25-летней  службы училищным сторожем,  и даже про  Наташку,

девочку свояченицы, что помогала ей, теперь одинокой, по хозяйству.  -

А знаешь,  старуха  на границе  помешательства...  Вот они  -  осколки

быта,- сказал прапорщик Морозов после беседы с хозяйкой, уходя к  себе

во взвод - Видел, как она часы покойника гладит? А сколько... черепков

этих. - Склеим, прапорщик. - Не всё, брат, клеится, вот что!.. Когда я

вернулся к  себе  в  халупу,  Олимпиада Ивановна  была  на  кухне  Над

открытым комодом  в ее  комнате стоял  Свечников. -  Вы что  это  тут?

Свечников вздрогнул и быстро зажал в кулаке часы Никифора Степаныча. -

Добровольцев, сволочь,  позорить!  - И,  схватив  часы за  цепочку,  я

рванул их. Цепочка порвалась, а часы, упав на пол, брызнули на  коврик

разбитыми стеклышками.  И  вот  уже второй  день  аккуратно  собранные

стеклышки лежали на комоде. Часы не шли...

    * * *

    ... Желтая собачонка за окном  жалобно повизгивала. Кто-то дал  ей

сапогом под живот.  Потом солдаты  расступились,- очевидно,  пропуская

офицера. - Олимпиада Ивановна, а есть у вас в городе часовщик? - вошел

в комнату прапорщик  Морозов. - А  как же, служивый!  Есть, как  же!..

Зелихман. На Торговой живет.  Прапорщик Морозов вынул бумажник.  Когда

Олимпиада Ивановна побежала к Зелихману, мы подошли к окну. -  Выйдем,

что ли? - Эй, крупа! - кричали веселые кавалеристы, колоннами проезжая

по улице.- Расступитесь!  Конница идет!  - Мой ход.  Мой! -  горячился

Свечников. -  Не  зазнавайся!  Валет, брат,  что  подпоручик,  дамских

боится  ручек...  Ход  твой,  да  взятка  моя.  Свечников  проигрывал.

Прапорщик Морозов размазывал ногой жидкую грязь, нанесенную в  комнату

сапогами. "И  откуда  грязь?  -  думал  я.-  На  дворе  жара...  земля

растрескалась..." - А дома ли тетка Лимпиада? - вдруг услыхал я чей-то

тонкий, в гул солдатского смеха  забежавший голосок. На пороге  стояла

девочка. На  ней  было  розовое  -  как  весенняя  черешня  -  платье.

Коротенькая  косичка  не  свисала  вниз,  а  стояла  на  макушке,  как

опрокинутый вверх точкой восклицательный знак. - Наташка! -  догадался

прапорщик Морозов и ласково улыбнулся. - К Олимпиаде Ивановне,  милая?

- К тетке. -  А ее нет! Минутку  девочка молчала. - А  у нас на  дворе

тоже солдаты!..  - Ну  и сказала!  По существу!  - засмеялся  Филатов,

взглянув на нее из-за развернутых веером карт.- Из пулемета да бомбой!

- ни  в село  ни в  город,- ни  в бровь  ни в  глаз! -  Только наши  с

лошадьми. Конные  наши...  Ну  и  крику! -  Кто  ж,  Наташка,  кричит?

Солдаты? - Соловейчик кричит, портной. Солдаты его за бороду  таскают.

Давай, кричат, деньги, жидовская твоя харя! Прапорщик Морозов встал. -

Я выйду!..  ... Я  долго глядел  на грязные  следы, оставленные  им  в

комнате.

    Нартов стоял под воротами,  положив подбородок на ствол  винтовки.

Дневалил. Я  вышел на  улицу. Ночь  была тревожная.  Сна не  было.  На

дворе, не раздеваясь, при патронташах и подсумках, спали солдаты. Роту

каждую минуту могли  поднять и  бросить на позицию.  Бой подкатился  к

самому Белополью. Было слышно, как трещат пулеметы. Отдельные ружейные

выстрелы раздавались и в  городе. "И кто это  стреляет?" - подумал  я.

Нартов смотрел на  восток. По другую  сторону улицы бродил  дневальный

1-го взвода. Тоже то и дело подымал голову. Всех дневальных, всех  рот

и эскадронов, у белых и у красных,  из ночи в ночь мучат те же  мысли:

скоро ли утро?  Но звезды в  небе еще не  бледнели. Их золотые  потоки

скользили вдоль  темного  неба.  Вдоль  тишины  над  крышами  скользил

ветер... Я  уже входил  в  ворота нашего  двора, когда  услыхал  вдруг

тревожный оклик Нартова: - Эй, Синюхаев, откуда? Сквозь темноту  улицы

бежал длинный,  тощий вольноопределяющийся  5-й  роты. -  Красные  под

городом - вот  что случилось!..  Да отвяжись! Связной  я. Некогда.  И,

вскинув под руку  винтовку, Синюхаев побежал  дальше. - Синюхаев,  эй,

Синюхаев! - вновь закричал Нартов.- Да подожди ты! Эй! Что за пальба в

городе? Винтовка Синюхаева звякнула.  - Гусары - мать  их в сердце!  -

отходят. Часовщика изловили. Кто? Да гусары! Схватили жида за  шиворот

и мордой в стекло оконное. Ну, бегу. Пальба? Ах, господи! Некогда!  Да

первый эскадрон по второму бьет. Каждому, черт дери, часики хочется! -

Эй! Что случилось? - подбежал дневальный 3-го взвода. Но Синюхаев  уже

скрылся в темноте.

    * * *

    Светало... Прапорщик Морозов сидел во дворе своего взвода. -  Нет,

говорят, отходить не будем,- сказал  он, когда я передал ему  разговор

Нартова с Синюхаевым.- Туркул бросит  в контратаку. Только что у  меня

поручик Ауэ был. Из штаба...-  На минуту прапорщик Морозов  замолчал.-

Но я о  другом... За  Ладина побаиваюсь,-  уже тише  продолжал он.-  В

штабе кавардак,- где там теперь возиться!..  Поделом или нет - не  нам

судить... А жалко! "И откуда  это запоздалое толстовство!" - думал  я,

вспоминая, как неделю  тому назад  вольноопределяющийся Ладин,  бросив

винтовку на землю, отказался идти в разведку. "Эх! не поздоровится!.."

По дороге, взбрасывая копытами красную пыль, летел конный ординарец. -

Строиться! - крикнул он, и красная пыль за ним понеслась дальше.

    Мозоль попала под складку портянки. Хорошо бы переобуться, да  где

там! - Реже! "В бой,- говорил постоянно поручик Ауэ,- рота должна идти

как на учение".  - Ре-же!.. Ать,  два!.. -  Мы с тобой  не тужим,  для

веселья служим,- шутил, перегнувшись к соседу, унтер-офицер  Филатов.-

День  в  карты   играем,  день  по   врагу  стреляем...  -   Отставить

разговоры!.. Ре-же! -  И поручик  Ауэ обернулся ко  мне: -  Прапорщик,

подтяните! Под моими глазами качалась сутулая спина рядового  Бляхина,

несколько  дней  тому  назад  переведенного  к  нам  из  комендантской

команды. "И в ногу ходить не умеет,- думал я,- и штыком болтает..."  -

Прапорщик Морозов! -  вновь закричал ротный.-  Научите Бляхина  носить

винтовку. На одиночном... - Ре-же! Около штаба полка мы остановились.

    * * *

    Прапорщик Морозов, временно оставшийся за ротного, роты распускать

не хотел. Послать к колодцу по  одному штыку со взвода... - За  водой!

Живо! Я также пошел к колодцу - переобуться и омыть до крови растертую

ногу. Филатов и еще два солдата,  с головы до ног обвешанные  флягами,

возились над  ведром. Наполняя  фляги, они  топили их  под  булькающей

водой. Но  фляги легкими  поплавками  вновь всплывали  кверху,  ударяя

солдат по пальцам. Филатов смеялся. Бляхин, посланный от 1-го  взвода,

бродил немного поодаль, по  огороду. Набивал огурцами карманы  широких

штанов. - Гляньте-ка!  - вдруг крикнул  он, склонившись над  грядкой,-

солдат тут лежит! Подбородком в землю, под черным саваном мух,  разжав

брошенные в кровь ладони,  у ног Бляхина  лежал Ладин. Бляхин  пытался

заглянуть ему в лицо, гнал мух, толстой корой облепивших небритые щеки

расстрелянного.  Но  мухи,  сытые   и  тяжелые,  не  улетали.   Только

подымались и,  вися в  воздухе, лениво  и сонно  гудели. Филатов  снял

фуражку. - Свой ведь, господи! - перекрестился... - Свой, говоришь?  -

Бляхин медленно  повернул  к нам  плоские,  как медяки,  глаза.-  Жаль

своего человека... Видно, долго человек мучился... А коль не  допущать

этого желательно, так не в грудь, говорю,- в ухо целить нужно... Боком

и - раз!  - гладко!.. Рота  на дороге уже  подравнивалась. И опять:  -

Ре-же!.. На  окраине  города  стоял  серый,  заплеванный  грязью  дом,

навалившись на дорогу разнесенным крылечком.  В пыли под окном  лежали

осколки стекла. Над выломанной дверью болталась полусодранная вывеска:

    "ПОЧИНКА ЧАСОВ М. Л. ЗЕЛИХМАНА".

    - Прощайся с часами, Олимпиада Ивановна! Кончено! - сказал кому-то

за мной вольноопределяющийся  Нартов. - Конники  их по очереди  носить

будут. Во-и-ны!..  - Во-и-ны!..  - Отставить  разговоры! -  бросил  из

строя Свечников. Нартов посмотрел  на него и улыбнулся:  - У петуха  -

перья, у дурака - форс... Эх, ты-и!..

    * * *

    За пригорком  прыгала ружейная  пальба...  Поручик Ауэ  бродил  по

перрону. Скучал. -  В бой,  так в бой!..  Нечего!.. Прапорщик  Морозов

крутил папиросу за папиросой. Скучал тоже... Я вышел с ним на  вокзал,

где, составив винтовки, расположилась 5-я рота. - Забавно,  ребята!..-

рассказывал Синюхаев  собравшимся  вокруг него  солдатам.-  Штаб  она,

понимаете, ищет... Какой тебе, старая, штаб?.. А она: главный!.. Да по

делу какому? За часами я, служивые!.. Забавно! - Он засмеялся и,  сняв

малиновую дроздовскую фуражку, стал о колени стряхивать с нее пыль.  -

Идемте, ребята! Сейчас  старуха к батальонному  пошла. У  батальонного

часы требовать  хочет. Давай  часы, и  никаких гвоздей!  К  генералам,

говорит, пойду! К главным. - Что? Ну, конечно спятила!.. - И никто  не

знает, какие часы, да откуда... - Олимпиада Ивановна! - узнали мы,  но

пойти к ней не успели. - В ружье!

    Вдоль красных от  вечернего солнца рельсов  шли роты. Впереди  рот

вырастал бугорок.  Две  березки  на нем  обрисовывались  все  яснее  и

яснее... - Ре-же! - командовал поручик Ауэ...

    Разбив красных за Белопольем, дроздовцы пошли на северо-восток - к

станции Кореново. Дроздовская бригада  уже развернулась в  Дроздовскую

дивизию, причем 2-й офицерский полк был переименован в 1-й  стрелковый

имени генерала  Дроздовского,  а  4-й  - во  2-й.  Команду  над  вновь

сформированным  3-м  полком  принял  полковник  Манштейн,-   "безрукий

черт",-  в  храбрости  своей  мало  отличавшийся  от  Туркула.  Он  не

отличался от него  и жестокостью, о  которой, впрочем, заговорили  еще

задолго до неудач. Так, однажды, зайдя с отрядом из нескольких человек

в тыл  красных под  Ворожбой,  сам, своею  же единственной  рукой,  он

отвинтил рельсы, остановив таким образом несколько отступающих красных

эшелонов. Среди взятого  в плен  красного комсостава  был и  полковник

старой службы.  -  Ах,  ты, твою  мать!..  Дослужился,  твою  мать!..-

повторял полковник Манштеин,  ввинчивая ствол нагана  в плотно  сжатые

зубы пленного.- Военспецом называешься! А ну, глотай!

    * * *

    Перейдя около Кореново линию железной дороги, 1-й Дроздовский полк

вновь встретил упорное  сопротивление красных, которые  бросили в  бой

матросские части. В первый раз за время моей службы в полку дроздовцам

пришлось окопаться. ... Всплыло утро. Над узкой, как Стоход, Снакостью

клубился туман. Мы только что отбили третью за ночь атаку матросов.  У

меня вышел табак, и, пользуясь затишьем, я заполз в окопчик прапорщика

Морозова. - Что  ты скажешь? -  спросил я, слюнявя  цигарку. -  Хорошо

дерутся... - Нет, я не о том!..  Я о Манштейне... Но Морозов не  успел

ответить. К окопчику подползал рядовой 1-го взвода Степун. -  Господин

прапорщик, прикурить разрешите? Прапорщик Морозов протянул ему огонек.

- Разрешите, господин прапорщик, спросить?.. - Что, брат? -  Разрешите

узнать, правда  ли,  что Козлов  уже  казаками занят?  -  Да,  взят...

Генералом Мамонтовым. Степун вздохнул. - Что это ты? А? - Моя  деревня

под Козловом будет... - Ну? - Да вот боюсь я, как бы не грабили  они,-

казаки-то наши... Вдоль  окопчиков полз Филатов.  Раздавал патроны.  -

Меньше, братва,  стреляй. Бери  в плен,  Манштейну товар  доставляй...

Туман за окопами редел.

    * * *

    Над Снакостью - перед окопами - туман рассеялся только в  полдень.

Опять - густо, цепь  за цепью,- наступали  матросы. Без перебежек,  не

ложась, шли  они по  открытой, плоской  равнине. Нами  был  пристрелян

каждый кустик, и ближе как на шестьсот шагов матросы подойти не могли.

Но редела  и  наша  окопавшаяся цепь.  Наблюдая  за  стрельбой  своего

взвода, я приподнялся из-за окопчика. - Свечников, головы не  прятать!

- закричал  я,  заметив, что  Свечников  стреляет не  целясь,  уйдя  с

головою за  бруствер и  журавлем колодца  выставив вверх  винтовку.  -

Свечников! Свечнико-ов!  Но Свечников  еще глубже  ушел под  бруствер.

"Ну, я его!" Я  вскочил и пошел  к его окопчику.  - Ложись, ложись!  -

закричал мне прапорщик Морозов. Но было уже поздно. Меня подбросило  и

с новой силой ударило о землю. Кажется, я вскрикнул. Минуту я пролежал

тихо, следя,  как  из  правой  ноги  густым  потоком  струилась  боль.

Портянка в сапоге намокала.  "Надо встать. Добьет..."  Но встать я  не

мог -  раненая  нога  вновь тянула  к  земле.  - ...  А  ну,  здоровой

подсобите...  Так!..   Здоровой  ногой!..   Нартов  волочил   меня   в

кустарник... За  кустарником  поднял  и,  обняв  за  плечи,  повел  на

перевязочный пункт. Над бузиной  около дороги метались воробьи.  Тощая

собака в канаве трепала какой-то длинный окровавленный бинт. С заборов

сползало солнце. Я прыгал на одной ноге, правым плечом навалившись  на

левое Нартова.

    * * *

    - Не страшно,  господин  прапорщик!  -  сказал  фельдшер,  наскоро

сделав мне  перевязку.-  Ранение  междукостное...  Ну,  трогай!  -  Он

положил мне под  голову мой  надвое распоротый сапог  и махнул  рукой,

подзывая следующую,  еще не  нагруженную  подводу. Наша  тронулась.  -

Прощай, Нартов! Спасибо! Некоторое  время Нартов шел  рядом с нами.  -

Ну, иди в бой... С богом!.. Подвода пошла быстрее. Раненые застонали.

    * * *

    ... Кажется, мы уже подъезжали к вокзалу. Глаза мои были  закрыты.

Палило солнце. - Да говорят, не налезай! Пошла вон! - отгонял  кого-то

возница. - Мне про генерала, служивые, узнать бы... про главного...  Я

открыл глаза. За подводой, перегнувшись к нам, шла черная от загара  и

пыли Олимпиада Ивановна...

    ЭВАКОЗАБОТЫ

    Поезд шел, раскачиваясь...  В Сумах наши  три санитарные  теплушки

включили  в  состав  пассажирского.  -  Негодяи!  К  самому   хвосту,-

негодяи,- прицепили! Ну и  трясет! - ворчал  раненный в плечо  поручик

Бронич.- И солому сменить ленятся...  Эй, санитары! - Господи! Бог  ты

мой!.. Го-спо-ди!..-  Молодой  солдат-кавалерист,  раненный  в  живот,

шаркал по полу разжатыми ладонями.- Санитар, испить бы!.. Са-ни-тар!..

- Санитар, эй! - подхватил кто-то. - Санитар! - Сестра! - Сволочи!.. В

теплушке, кроме раненых, никого не было.

    * * *

    ... Над крышей гремел ветер. Когда на каких-то маленьких  станциях

поезд останавливался, за черной щелью наших дверей гудели  телеграфные

провода.  Но  вот  провода  загудели  с  обеих  сторон  теплушки.   Мы

приближались к  Харькову.  В  Харькове мы  подъехали  к  пассажирскому

вокзалу.  -  Испить  бы,  о  го-спо-ди,  и-испить!..  -  Вот  подожди,

разгружать будут. Я подполз к  тяжелой двери. Окровавленный и  грязный

солдат-марковец помог мне раздвинуть  ее, и я  выглянул на перрон.  Из

соседних вагонов выходили пассажиры. Сейчас же за нашей дверью рыхлая,

со всех  сторон закругленная  дама  взасос целовала  какую-то  плоскую

девицу в шляпке  с васильками. Мимо  них, потряхивая коробкой  конфет,

пробежал высокий  седой мужчина  в английском  пальто нараспашку.  Два

толстяка в пенсне подзывали  пальцами носильщика. - Господа!  Позовите

врача. Господа, да послушайте!.. К теплушке никто не подошел. - Э,  вы

там - с чемоданами! Тыловое сало!.. Наконец вагоны рвануло.

    * * *

    - Это же  - это  же -  это же,  черт -  черт знает,  что  такое!..

Маневрируют!.. Ой,  трясет!.. Доктор!  Это  же черт...  ой,  доктор!..

Поручик Бронич схватился за ключицы, качнулся вперед, но вагоны  опять

рвануло, и он  повалился спиной  на солому.  Солдат-марковец стоял  на

коленях. Тоже раскачиваясь, пытался держать перевязанную руку на весу.

- А для ча страдать и маяться? Для ча это, коль они по  справедливости

не поступают?..- ворчал он глухо.- Буржуев, как водится,  повыпускали,

а на  разгрузку опосля  только, мать  их в  тринадцать гробов  чертову

дюжину! - Го-спо-ди, испить бы!.. О, господи-и-и! ... Поезд разбивали.

Наши теплушки подбрасывало и толкало. -  Ах, так! - вдруг не  выдержал

поручик Бронич.- Так?..- И, выхватив наган, он стал стрелять в потолок

теплушки  -  раз!   раз!  раз!  -   Доктор-р-р!..  Когда  на   вокзале

Харьков-Товарная нас, наконец, стали разгружать, солдат-кавалерист уже

не просил  пить.  На  носилки  его не  положили.  Взвалили  на  плечи.

"Мертвый!.."

    * * *

    По  разгрузке  работали  санитары-студенты.  Нога  моя  ныла.  Мне

казалось - брезент носилок пропитан кровью, и я закрыл глаза. - Да  вы

ли это? Какая встреча!.. С повязкой Красного Креста вокруг рукава надо

мной стоял Девине. Я взглянул на него,  удивленный: - Вы? - А как  же!

Работаю. Как же! -  быстро заговорил он.-  Искупаю, так сказать,  вину

перед родиной. А вас и не  узнать, господи!.. Ваш дядя... Да я  сейчас

же... - И вас не  узнать! - перебил его  я.- Толстеете? - Ну,  ничего,

ничего...  искупайте!..  Видно,  впрок  вам  идет...  Желая   казаться

обиженным, Девине заморгал глазами. Потом нас понесли. Над  освещенной

фонарями площадью  летали  клочья грязных  бумаг.  Какой-то  мальчишка

свистел, засунув в рот два пальца. Город жил своей жизнью.

    В палате распределительного пункта пахло потом и гноем. Я лежал на

одной койке с  поручиком Броничем.  Свободных мест не  было. К  вечеру

привезли новых раненых,  тоже дроздовцев, но  2-го полка,  изрубленных

шашками червонных  казаков, прорвавшихся  к нам  в тыл  под Суджей.  -

Гнались за  обозами,  и -  по  головам, по  головам!..  -  рассказывал

раненый писарь с мутными, как у плотвы, глазами.- Ну, господа офицеры,

и время же, позвольте доложить вам! Чтоб писарей да рубили!.. Под утро

запах гноя  стал  сильнее.  Перебил  даже  запах  йода.  И  опять  мне

казалось,- гноем пропитаны и тюфяки, не покрытые простынями, и красные

без наволок подушки,  и грубые  рубашки, без  пуговиц и  тесемок. -  С

буржуев бы постричь следовало!..-  Солдат-марковец не имел даже  своей

койки, а потому ругался то в одном, то в другом углу палаты.- Чтоб так

да страдать!..  Да  задаром!..  -  В  операционную!..  В  операционную

несите!..- кричал за дверью  доктор.- Остолопы!.. Назад!.. Не  четырех

же зараз, остолопы!.. За окном палаты уже светало. В коридоре было еще

темно.  В  дверях  толпились  растерявшиеся  санитары.   Электрическая

лампочка  за  дверью  перегорела.  -  Сюда!..  Да  людей  несете,-  не

толкаться...- кричал из темноты доктор.- Ос-то-ло-пы!..

    * * *

    - Я, прапорщик,  уже позвонила,-  сказала  мне под  утро  дежурная

сестра.- 35-43?..  Верно?.. Но  дядя пришел  только ввечеру.  Лежа  на

спине, я рассказывал ему  о последних боях.  Когда же, удивленный  его

молчанием, повернул к нему голову, то увидел его наполовину  съехавшим

со стула,  с  головой, уроненной  на  белый, крахмальный  воротник.  -

Сестра!..- закричал поручик Бронич.- Здесь человеку дурно!.. Сестра!..

Дядя не вынес  запаха гноя...  Я дергал  дядю за  руку, ставшую  вдруг

мягкой и влажной. - Да что это?.. Господи!.. Да встань, наконец!..  Да

встаньте!.. - Ты!.. Опять - буржуи, буржуев!..- кричал за моей  спиной

поручик  Бронич.-   Да  я   тебя,   большевик,  выучу!   Встать,   как

полагается!..  Наконец   подбежала   сестра.  -   ...   Замашки   твои

большевистские! - все  еще кричал  за мной  поручик.- Твои...  твои...

Встать, матери  твоей черти!  Сестра около  нашей койки  возилась  над

дядей, а в дверь палаты вносили все новых и новых раненых.

    Дядя пришел  вновь  только  через  два  дня.  В  палату  войти  он

побоялся. Я взял костыли и вышел в коридор. - Сейчас поедем,-  объявил

мне дядя.- Нечего  ждать у моря  погоды. Я уже  переговорил с  главным

врачом. Ну  и  в хороший  лазарет  я тебя  устроил.  О!  замечательный

лазарет. Таких у  нас раз,  два и  обчелся. Имени  генерала Шкуро.  Не

слыхал? В Технологическом!.. - Не сердитесь и не осуждайте,-  говорила

через десять минут сестра,  застегивая мне шинель.- Недостаток  рук...

Дисциплины никакой... Ну,  прощайте. А  костыли верните...  Нет у  нас

лишних... Пришлете?.. Ну, хорошо... До свиданья... Держась одной рукой

за перила, другой опираясь на  костыль, я медленно сходил с  лестницы.

Дядя шел рядом.  Гордо держал в  руке мой второй  костыль. В  подъезде

стояла  молодая,  хорошенькая  сестра.  Возле  нее  -  человек   шесть

санитаров-студентов...

    ЛАЗАРЕТ ИМЕНИ ГЕНЕРАЛА ШКУРО

    Прошло недели  три... За  окном офицерской  палаты лазарета  имени

генерала Шкуро зеленел сад  Технологического института. Когда по  саду

скользило  солнце,  с  койки  моей   было  видно,  сколько  желтых   и

буро-коричневых  листьев  нагнала  уже  на  деревья  осень.   Офицеров

Добровольческой армии  в палате  почти  не было.  Преобладали  казаки,

донцы  и   кубанцы.  Тяжелораненые   весь  день   стонали  и   мычали.

Поправляющиеся играли в карты. День уходил  за днем, и мне казалось  -

им не будет конца...

    * * *

    - Господа офицеры!  Господа! -  засуетилась однажды  утром  сестра

нашей палаты, Кудельцова.- Господа,  сейчас наша патронесса  придет...

Ах,  поручик,   смахните  с   одеяла  крошки!..   Пятно,   говорите?..

Просочилось?.. Есаул,  голубчик, поверните  подушку... Я  после...  По

палате, почему-то  быстро  оглядывая  стены,  пробежал  главный  врач.

Санитары метались,  держа  в руках  еще  не опорожненные  "утки".  Под

образами, в  заднем углу  палаты,  старшая сестра  торопливо  выдавала

чистые полотенца. - Идет!  Идет!.. Сестра Кудельцова оправила  косынку

и, вытянувшись,  встала  около дверей.  ...  Дама-патронесса  медленно

обходила койки. Над каждой останавливалась и, поднимая к лицу  лорнет,

дарила раненых  ласковыми улыбками.  За  ней следовал  высокий,  белый

юноша в штатском. По указанию патронессы он раздавал табак и папиросы.

Когда патронесса подошла  ко мне и,  оттопырив мизинец, потянулась  за

лорнетом,- я поднял одеяло и натянул его через голову. Мне ни  табаку,

ни  папирос  патронесса  не  оставила.  "Да  здравствует   самостийная

Кубань!" - следующей ночью написал  кто-то на белой стене палаты.  ...

На стене играло утреннее солнце. Сестры с градусниками в руках бродили

между койками. Надписи долго никто не замечал. - Я, господа, давно уже

напирал... И в Ставке твердил, и везде...- не торопясь, густым  басом,

гудел больной ревматизмом полковник,  первым заметивший надпись.-  Наш

ОСВАГ ни к  черту, господа, не  годен!.. Чтоб среди  офицеров... Да  в

офицерской палате...  Он  сидел  на  койке  и  отхлебывал  только  что

принесенный чай. - Да знаете ли  вы, что у большевиков, в смысле,  так

сказать, единой идеологии...  Его перебил  главный врач.  Он вбежал  в

палату, размахивая в воздухе стетоскопом.  - Господа, взят Курск!  Ура

славным марковцам!.. Кто мог, вскочил с коек. Другие присели. А сестра

Кудельцова, намочив полотенце,  уже стирала со  стены последнее  слово

надписи: "Кубань..."

    Прошло  несколько  дней.   Приказом  по   армии  генерал   Деникин

переименовал всех прапорщиков в  подпоручики. Старые подпоручики  были

недовольны:  -  Ну,   а  мы?..   Вечером  того   же  дня   прапорщики,

произведенные в подпоручики, пили коньяк "три звездочки": "авансом  на

новое производство" - и смеялись в коридорах до полуночи.

    * * *

    И опять прошло несколько дней. Вечерело... - Да,- рассказывал  мой

сосед слева, есаул  18-го Донского Георгиевского  полка, подсевшему  к

нему юнкеру Рынову, моему  соседу справа.- Было это  так - черт  порви

его ноздри... "Расстрелять!" - приказал  командир полка. Взял я  тогда

этого матроса: "Шалишь - я тебя  по всем правилам!"... Ну хорошо!..  А

он - ни глазом не моргнет. Стоит перед отделением, и хоть в  кальсонах

одних да  в  рубахе,  черт  порви  его  ноздри,  а  гордый,  что  твой

генерал... "По  матросу,-  скомандовал я  тогда,-  пальба  отделением,

от-де-ле-ние..." Выждал...  Думаю, дам  ему время  бога припомнить.  А

матрос -  ни глазом.  Прямо фланговому  на мушку  глядит и  улыбается,

сука. Поднял я руку, хотел уже - пли! - скомандовать, а тот как рванет

на себе  рубаху!  Смотрю,  а  на  груди  у  него  орел  татуированный.

Двуглавый, с державой, со скипетром... "От-ставить! - скомандовал  я.-

К но-ге!" Пошли, черт  порви его... Привел я  матроса в штаб...  порви

его ноздри!.. Так и так, говорю, господин полковник. Приказания вашего

не исполнил.  Не  могу заставить  казаков  целить в  двуглавого  орла.

"Правильно!" Полковник наш  старой службы вояка.  "Таких, говорит,  не

расстреливают. Руку!.."  Руку мне  пожал...  Да... Есаул  замолчал.  -

Позвольте, господин есаул, а что с матросом стало? У нас он остался? -

Убег, черт порви его ноздри! - Есаул сплюнул.- В ту же ночь...  Вот!..

А вы говорите: гу-ма - гу-ма-ни... или как там еще... Эх, юнкер!

    * * *

    Среди пяти сестер офицерской  палаты сестра Кудельцова была  самой

ласковой. - Ну и девчонка, поручик,  скажу я вам! - бросил мне  как-то

вечером есаул,  провожая  сестру  Кудельцову  глазами.-  С  такой  бы,

знаете, ночку  провести! А?  Юнкер Рынов  злыми глазами  посмотрел  на

есаула, повернулся и  лег на  другой бок  к нам  спиною. ...  Зажглись

голубые ночные  лампочки. Вечерние  -  желтые -  уже потухли.  К  окну

склонилась луна. Ее лучи, сплетаясь с голубым светом лампочек,  ползли

между койками, цепляясь за края серых одеял. Под койкой юнкера  Рыкова

они  отыскали  брошенную   на  пол   гармонь-двухрядку  и,   упершись,

остановились. - Санитар! Утку! - просил кто-то. Я встал, взял  костыли

и вышел. Когда я вернулся, раненые в палате возбужденно разговаривали.

- Поручик!  Нами взят  Орел!  - объявил  мне  есаул.- Теперь  -  Тула,

Москва, и кончено. Создать бы только твердую, как на фронте, власть. Я

молчал. - Что ж вы молчите, черт порви ваши ноздри! Поручик? Я лег  на

койку, не спрашивая  есаула, как понимает  он слова "твердая  власть".

Ночью я  не мог  уснуть.  Опять болела  нога, почему-то  гораздо  ниже

ранения. Ступня тяжелела.  Мне казалось, она  камнем лежит на  тюфяке.

Стиснув губы,  я упрямо  смотрел на  голубой потолок.  Молчал.  Сестра

Кудельцова, в  ту  ночь дежурная,  бесшумно  обходила палату.  -  Что,

юнкер, не спится?  - остановилась она  над койкой моего  соседа. -  Не

спится, сестрица. Мысли мешают. И все о вас и о вас... Вы, может быть,

присядете? Я вам свои новые стихи почитаю... "Час от часу не легче!  -

подумал я.- Гуманист,  гармонист, поэт...-  еще кто?"  Боль в  пальцах

понемногу  сдавала.  -  "Чаша  страданий  испита,-  минуты  через  две

вполголоса читал уже юнкер.- Хоть бы любовь испить!.."

    Только в огне ведь  можно Так беззаветно  любить. Милая! Свет  мой

тихий! Дай мне руку твою! Буду о ней я помнить В каждом новом бою!

    Я повернулся на  бок и,  чтобы не  слышать стихов  юнкера, ушел  с

головою под  одеяло. Уснул.  Но  под одеялом  было душно.  Нога  опять

заболела, и вскоре я вновь открыл глаза.

    Никогда не буду так молиться,-

    все еще нараспев читал сестре юнкер,-

    Как пред жарким боем за тебя... Может, вам когда-нибудь приснится,

Как страдал я, родину любя...  Вы с крестом, а  я с мечом разящим.  Мы

идем, чтоб именем любви  Встретить день и  с солнцем восходящим  Новый

храм воздвигнуть на крови .

    Кажется, я застонал. - Что, больно, поручик? - И сестра Кудельцова

быстро поднялась с койки юнкера и  склонилась надо мной. - Теперь  уже

легче, сестра,- сказал я, поворачиваясь. Юнкер больше не читал.  Много

месяцев спустя, уже при Врангеле, после боя с конницей Жлобы, вспомнил

я еще раз стихи юнкера. Было это в середине июня. Степь дымила  желтой

пылью. Молодой хорунжий с шашкою в руке расправлялся с кучкою пленных.

Когда наша  подвода подъехала  ближе,  я узнал  в нем  бывшего  юнкера

Рынова. - Храмовоздвижник!  - крикнул ему  я. Не знаю,  узнал ли  меня

юнкер Рынов. Желтая от солнца пыль, бегущая за нашей подводой,  скрыла

от меня и его и пленных...

    ТЫЛ

    Листья уже слетели с деревьев  и испуганно метались вдоль  заборов

Харькова. Я перешел на  амбулаторное лечение, жил у  дяди, два раза  в

неделю посещая лазарет, где ноге моей делали массаж и горячие ванны. В

квартире дяди, кроме меня, жил  и его бывший компаньон Меркас,  старый

еврей, купец  из-под  Бердянска.  -  Вульф Аронович,  что  вы  это  на

старости лет местожительство сменили? - спросил я его как-то. - Я  вам

скажу...- Меркас отложил в сторону недочитанный номер "Южного  края".-

В такие времена, как мы сейчас переживаем, каждый честный еврей должен

быть там, где у него меньше друзей  и знакомых. - Это почему? - Я  вам

скажу... Потому что у каждого честного еврея есть друзья. А эти  самые

друзья могут  перестать  быть друзьями...-  потому  что -  жизнь  есть

жизнь, господин офицер. - Вы  говорите загадками, Вульф Аронович. -  Я

говорю загадками? Не дай  боже, мои загадки  разрешит вам сама  жизнь,

господин офицер...

    - ... Льгов, Севск, Дмитриев, Дмитровск...- идут вперед, дядя... -

Дмитровск, Дмитриев, Севск... Севск... Севск... Черт! Вот бои,  должно

быть!... - Оставьте газеты.  И вам не наскучит?  - почти каждый  вечер

приходил к  нам сын  соседа, молодой  ротмистр Длинноверхов,  не  знаю

какими бесконечными командировками примазавшийся к Харькову.- Газетные

известия  всегда  только  контррельеф  фронта.  Поняли?  Ей-богу,   не

понимаю, что тут интересного: приводить всю эту чужую брехню к единому

знаменателю и решать потом  алгебраические задачи. Ну  - победа, ну  -

поражение... вот  вам и  оба  возможных ответа.  Не  все ли  равно?  -

Ротмистр! - Знаю, что не корнет. Потому и говорю так, поручик.  Прежде

всего, заметьте,- это спокойные  нервы. Восторг же  и тревога для  них

равно вредны. Поняли? Пойдемте-ка  лучше в город.  В городе лужи  были

уже скованы  льдом. Падал  мелкий снег,  сухой и  колкий. -  Романтизм

может быть создан. Его  и создали. Но я,  поручик, человек с  железным

затылком! -  уже на  Сумской говорил  мне ротмистр.-  Нужно глубоко  в

карманы опустить  руки, научиться  свистеть  сквозь зубы  и  проходить

сквозь все события. Не оборачиваясь. Поняли? Одним словом, нужно иметь

железный  затылок.  А  у  вас  затылок  гут-та-пер-че-вый.  И  это  от

романтизма, поручик.  Романтизм,  как  известно,  ослабляет  организм.

Говорю рифмованно, чтоб лучше  запомнили. Зайдем, что  ли? Мы зашли  в

какой-то  подвал,  освещенный  лиловыми  огнями.  Стены  подвала  были

разрисованы острыми  треугольниками.  Окна задрапированы.  Глухой  гул

многих голосов встретил нас  и поплыл над  нами, качаясь. Мы  отыскали

свободное место  и  заказали  ужин.  За  круглым  столиком  около  нас

пировали три офицера-шкуринца  и молодой чернобровый  юнкер. Когда  мы

вошли,  они  только  что  оборвали  какую-то  песню.  С  ними   сидела

декольтированная женщина,  с густыми  рыжими волосами,  перехваченными

вокруг лба широкой черной  лентой. Женщина была  пьяна и, выше  колена

освободив из-под юбки ногу, водила носком лакированной туфли направо и

налево. Офицеры-шкуринцы  тяжело  ворочали  головой,  пытаясь  поймать

глазами  кончик  ее  туфли.  -  Ножку!..  Ножку,  моя  Мэри!..   Выше,

божественная! -  в  пьяном пафосе  кричал  один из  офицеров,  пытаясь

схватить Мэри за  подвязку. Но  Мэри спокойно отстранила  его руку,  и

гордо откинула  рыжую голову,  огненную под  лиловою лампою.  -  Выше?

Голоса выше, господа офицеры! - "Черная лента, черная лента",- пьяными

голосами гаркнули шкуринцы. - Выше!.. - "Ты нам даришь любовь!"

    Да-вайте деньги, да-вайте деньги, А не то мы пу-стим кровь!.

    - Выше!!! - И носок лакированной  туфли метнулся вверх, ударив  по

губе одного из  офицеров. -  Ротмистр, идемте,- сказал  я и  привстал,

опираясь на палку. Но ротмистр взял меня за локоть. - Руки в  карманы,

поручик,  и  наблюдать!  Сие  наше  занятие  называется   тренировкой.

Рыжеволосая  Мэри,  облокотясь  на   столик,  смотрела  на   шкуринцев

прищуренными глазами. Вдруг, опустив за декольте руку, достала золотой

нательный крестик. - Ротмистр, идемте! Но ротмистр меня вновь  усадил.

- ... награда  и память  обо мне,- говорила,  играя крестиком,  Мэри.-

Тому,  кто  из  вас  окажется   самым  сильным  и  выносливым...-   И,

засмеявшись, она оправила черную ленту и встала. - По алфавиту...  Вы,

юнкер Балабанов, идете первым. Юнкер медленно поднялся, звякнул шашкой

о сапоги и, допив стакан, пошел  вслед за Мэри к каким-то,  завешанным

красной портьерой, дверям. ... На улице мигали бледные фонари.

    Было около  полудня.  Я шел  из  лазарета. Опять  выпал  снег.  По

притоптанным панелям  ходить  было  скользко,  но  домой  мне  еще  не

хотелось. Опираясь на палку, я долго бродил по улицам, вышел, наконец,

на Пушкинскую  и  пошел к  лютеранской  кирке, наблюдая,  как  веселой

гурьбой бегали школьники, бросая друг в друга пригоршни рыхлого снега.

- А!  Здравия  желаю!  Я  быстро обернулся.  Передо  мной,  в  длинной

кавалерийской шинели николаевского  сукна, с погонами  штаб-ротмистра,

при шпорах и  шашке, стоял Девине.  Приветливо улыбаясь  прищуренными,

мягкими глазами, он протянул мне руку. - Поручик!.. А!..  Поправились?

- Девине был навеселе.- Поручик!..  Гора с горой... Вспрыснем за  ваше

выздоровление... А? - Подождите! - Я быстро оттянул руку.-  Подождите,

сэр! Прежде всего скажите, когда и кем вы произведены?.. Из  санитаров

да сразу  в штаб-ротмистры?  - Ах,  господи! -  Девине засмеялся.-  Да

разве  так  встречают  старых  друзей?!  Так  сказать,  семья  дружных

офицеров... э-э-э... возрожденная в традициях Корнилова и Алексеева...

-  Слушайте!  Я   не  контрразведчик  и   не  полицейский.  Я   просто

офицер-фронтовик. А потому, если вы  немедленно же не оставите меня  в

покое... В пьяных, женственных глазах Девине скользнула стальная,  уже

не пьяная злоба. Он вздернул плечи, круто повернулся и быстро пошел на

другую сторону  Пушкинской.  Какая-то  девочка,  пробегая  мимо  меня,

нагнулась. - Вы это обронили? Да? - и, подняв с панели желтую лайковую

перчатку, протянула ее. - Нет, не я... Девине - через улицу - подозвал

извозчика и уже садился в сани.

    Синагоги  на  Пушкинской  улице  и  на  Подольском  переулке  были

переполнены молящимися. Пришло известие о погроме, учиненном  войсками

генерала Бредова, оперирующими под Киевом. В синагогах читали "кадеш".

Меркаса мы не видели целыми днями. Потом трое суток он постился. - Вы,

господин офицер, понимаете, что это  значит?.. Вы понимаете? -  десять

тысяч евреев!.. а за что?.. разве можно себе это только представить?..

- Вульф  Аронович,  да  вы  свалитесь с  ног!  -  Вульф  Аронович,  да

поешьте!.. Но Вульф Аронович уходил в свою комнату. - Я уверен, что он

там у себя закусывает,-  сказал нам как-то дядя,  встал из-за стола  и

тоже пошел в комнату Вуль-фа  Ароновича. Вульф Аронович не  закусывал.

Он рыдал, вытирая слезы длинной седой бородой.

    ... Четыре дня бушевала над Харьковом вьюга. На пятый снег лег  на

улицы. Стихло. Я вышел из дома, боясь прихода ротмистра Длинноверхова.

Придет... Будет  учить... Еврейские  погромы как  материал...  Тыловое

затишье, и фронт - как отдушина... Да ну его!.. Подняв узкие угловатые

плечи, мимо  меня прошли  два еврея.  Их обогнала  нарядная дама.  Под

фонарем она замедлила шаг и, обернувшись, улыбнулась мне  накрашенными

губами.  "Уеду  на  фронт!  Хорошо  -  уеду...  Ну,  а  дальше?...-  Я

остановился под  соседним фонарем.-  А  дальше?.." Улицы  тянулись  за

улицами. Вдоль  улиц  тянулись фонари.  Когда  я подходил  к  подъезду

какого-то богатого дома  на Сумской, к  нему, замедляя ход,  подъезжал

автомобиль. Сквозь окно автомобиля я увидел черно-красную корниловскую

фуражку, повернутый  ко мне  толстый затылок  и под  ним  генеральские

погоны. Я подтянулся  и, когда  генерал повернулся ко  мне в  профиль,

отдал честь.  Рука  генерала  медленно  поднялась  к  фуражке,  но  до

козырька не дошла; генерал дважды клюнул носом и как-то странно, точно

потеряв равновесие, качнулся  вперед. Очевидно, он  был пьян. Это  был

генерал  Май-Маевский,  командующий  Добровольческой  армией.  "Ну   а

теперь?"...  Был  уже   поздний  вечер,  когда   я  добрел  до   конца

Екатеринославской. Над присевшим под Холодной Горой вокзалом  качалось

тихое  зарево  фонарей.  Перед  вокзалом,  на  площади,  синел   снег.

Одинокий,  разбитый  фонарь  в   конце  площади  боролся  с   темнотой

набегающей ночи.  Хотел светить,  но ветер  его задувал.  - Ать,  два!

Левой! Ать, два! Левой! Я  обернулся. Через площадь шла рота  какой-то

тыловой части. Солдаты шли, размахивая  руками, как при учении.  Ветер

раздувал полы их английских  шинелей. Под тяжелыми, кованными  железом

сапогами скрипел снег. - Ать, два! Левой! А с другого конца  площади,-

к вокзалу,-  оттуда, где  ветер успел  задуть уже  три фонаря  подряд,

молча, без команд и песен, шли сборные роты недавно  переформированных

полков 140-й дивизии. 140-я пехотная дивизия, по численности не  более

стрелкового трехбатальонного  полка, после  недавнего поражения  вновь

выступала на фронт. На  солдатах болтались истрепанные старые  шинели.

Ноги были  обмотаны мешками  из-под картофеля.  Снег под  сапогами  не

скрипел. Очевидно, подметок  на сапогах  не было... -  Ать, два!  Ать,

два! Левой! Левой!..  Рота, идущая с  вокзала, выходила на  освещенную

Екатеринославскую. На углу  Екатеринославской стояла женщина.  Женщина

плакала. Я тихо побрел домой.

    * * *

    Ротмистр Длинноверхов пришел ко мне только на следующий вечер.  Он

был во вновь сшитых, широких галифе. - У этих карманы еще глубже! Руки

здесь по  локти  войдут.  Как видите,  поручик,  я  прогрессирую.  Мне

ротмистр уже успел порядком надоесть, и я ничего ему не ответил. -  На

Сумской есть так называемый "Дом артиста". Слыхали, конечно?..-  опять

обратился ко мне ротмистр.-  Ну вот... идемте  туда. Там подчас  можно

натолкнуться на весьма любопытные экземпляры. Богатейший, скажу я вам,

материал для  изучения новых  индивидуумов. Продукт  последних  неудач

фронта. И как еще  интересно! Вчера, к примеру,  я видел там  молодого

корнета... Впрочем,  я  расскажу вам  по  дороге. Идемте.  Но  идти  я

отказался.  -  Довольно,  ротмистр!  Мне  противен  ваш  тыл  и   ваши

наблюдения. Я уезжаю на фронт, а  потому... - Что потому? -  улыбнулся

ротмистр. - Потому... Потому...- Я запутался, не зная, что  ответить.-

Потому...- довольно!  -  сердито кончил  я.  Ротмистр сел  в  качалку.

Небрежно вытянул ноги и  глубоко в карманы засунул  руки. - Если б  я,

поручик, давно уже не разучился драть смехом глотку,- медленно,  играя

каждым словом, вновь обратился он  ко мне,- я бы -  поняли? - я бы  не

встал вот  с этой  качалки. Я  бы умер  со смеха  над вашей  глупостью

Поняли, юноша?..

    ..."Подожди-ка!  -  припоминал  я,   идя  на  следующее  утро   по

Мироносицкой  улице.-  Теплые  перчатки  куплены...  Шарф  -   есть...

Носки?.. Да! Нужно купить шерстяные носки!.." Хриплый гудок автомобиля

рванулся в тишину улицы. Со стороны Мироносицкой площади шел грузовик,

нагруженный английским  обмундированием. Высоко  на сложенных  шинелях

сидели два  краснолицых  солдата-англичанина. Третий  лежал.  Кажется,

курил трубку. Синий дымок клубился  над его фуражкой. Но вот  грузовик

поравнялся со мной.  Лежащий на  шинелях солдат  приподнялся и  встал,

чтоб вытряхнуть пепел  из трубки, и  я увидел на  его фуражке  русскую

офицерскую кокарду. На узких погонах блестели звездочки. Увидев  меня,

офицер быстро отвернулся. Это был Девине.

    Через три дня я отъезжал на  фронт. Дядя жаловался на простуду,  а

потому выйти  на  мороз побоялся.  Не  вышел и  Вульф  Аронович.  Было

холодно, дул резкий  ветер, и я  спешил войти в  вагон. - Прощайте!  -

сказал  я  ротмистру  Длинноверхову,  единственному,  вышедшему   меня

проводить. -  Прощайте, мой  милый чудак!..  Когда поезд  тронулся,  я

перегнулся над перилами площадки. Публика на перроне махала платками и

муфтами. Какая-то девица в шубке с беличьим воротником долго бежала по

платформе,  ухватясь  одной  рукой  за  мерзлое  окно  вагона.  Только

ротмистр, подняв под самую папаху крутые, барские плечи,  размеренным,

спокойным шагом шел  уже к  выходу. "Обернется  или нет?"  - гадал  я,

пытаясь  не  упустить   его  из   виду.  Ротмистр   не  обернулся.   -

Действительно, у него железный затылок! - вслух произнес я, вздохнул и

вошел в вагон. За окном  бежали последние строения засыпанного  снегом

Харькова...

    ХОЛОДА

    - Выходите,  господин  поручик!  Дальше  мы  не  поедем!   Молодой

вольноопределяющийся бронепоезда "Россия" натянул рукавицы и  глубоко,

по уши надвинул папаху. - Что, разве уже Льгов? - Льгов сдан, господин

поручик. Еще вчера. Холодный ветер ударил по лицу и на минуту смял мое

дыхание. - А  что за  станция? - спросил  я, пытаясь  встать спиной  к

ветру. - А  черт ее разберет!..  Я поднял голову,  но надпись  станции

была занесена снегом.

    * * *

    - А,  здорово!..  Идите,  идите  сюда!..  На  станции,  в   дверях

телеграфного помещения стоял поручик Ауэ, наш ротный. - Я  говорил...-

ротный пошел мне навстречу.- Я же говорил,- кто-кто - а вы  вернетесь.

Потому - немец:  долг и  прочее... "Deutschland  uber alles!"*...-  И,

засмеявшись, он крепко пожал  мне руку.- Ну, идемте...  Представляться

Туркулу  не  стоит...  Запекут  еще  в  офицерскую!..  Эй,  Ефим!..  В

телеграфной было  накурено. Портреты  генералов Маркова  и  Алексеева,

повешенные на стене "осважниками",  казались отпечатанными на  голубой

бумаге. -  Вот, капитан,  взводный  второго взвода,-  представил  меня

ротный своему  новому  помощнику, сухому,  черному  штабс-капитану,  с

усами, длинными как вожжи. - Штабс-капитан Карнаоппулло,-  приподнялся

тот, потом вновь  сел, достал из  кармана карамель и  стал сосать  ее,

разглаживая усы двумя пальцами. Поручик Ауэ собрал со стола  игральные

карты. -  Ефим,  чаю!  Да шевелись  же,  холуй  соннорылый!  Барбос!..

------------------- * "Германия превыше всего!" (нем.).

    * * *

    В чай Ефим подлил рому. - Льгов сдан,- рассказывал ротный,  подняв

из-под козырька  бело-малиновой фуражки  холодные, энергичные  глаза.-

Ничего не поделаешь... Ни-че-го!.. Он задумался и долго грыз  мундштук

пожелтевшей папиросы. - Кстати,  вы в тылу  ничего не слыхали?  Нет?..

Говорят, Буденный занял Касторную и  бьет всей нашей армии в  глубокий

тыл - на Валуйки и Харьков.  Не слыхали?.. Чем же объяснить наш  отход

без настоящего, черт дери, поражения?.. Эх, поручик, поручик! Что это,

донцы  подкачали?  Или   Махно  силы  точит?..-   И  вдруг,   выплюнув

разжеванный мундштук, он ударил по  столу кулаком.- Черт! А  очередные

задачи?.. Знаете, что у нас  теперь за очередные задачи? Не  растерять

отступающих полков. Только!.. Связи - никакой. Корниловцы? Марковцы?..

Кого черта корниловцы  и марковцы, когда  мы не знаем  даже, где  наши

второй  и  третий  полки!..  Как   вы  нашли  нас,  поручик?  Я   стал

рассказывать о  Ворожбе, дальше  которой  пассажирские поезда  уже  не

ходили, о  блуждании с  бронепоездом, об  этапных комендантах,  ничего

другого не делающих,  кроме как ругающихся  с начальниками станции,  с

которыми в лихорадочной спешке составляли они наряды для отступающих с

барахлом поездов. - Так!.. Барбосы!..-  Поручик Ауэ хмурил брови.  Оба

его шрама  на лбу  сошлись вместе  и висели  над переносицей  глубоким

крестом.-  Та-ак!..  Штабс-капитан   Карнаоппулло  сосал  уже   третью

карамель.  Из  засахарившихся  бумажек  складывал  лодочки,  осторожно

разглаживая их  ногтем большого  пальца. Ветер  за окном  рвал с  крыш

снежные сугробы. - Ишь,  метет!..- Ротный встал  и обернулся к  окну.-

Метет,- а солнце!.. Ах, так? Вы спросили, где наша рота?.. Рядом  она,

в деревне... Отогреться же нужно,  как вы думаете?.. Да?.. Мягкость  и

злоба, насмешки  и  какая-то  теплая  грусть  постоянно,  безо  всяких

причин, сменялись  в ротном.  В тот  день эти  переходы были  особенно

резки. - Рота блины печет,- что еще барбосам нужно?.. Жрут сейчас... А

мне вот?..  Сиди  здесь, жди  распоряжений  Туркула. Жди,-  черт  тебя

выдери! - а  телеграф,- мать его  с полки!  - не стучит  и стучать  не

хочет!..  Ротный  опустился  на  скамейку  и,  приподняв  одну   ногу,

пропустил руки под колено.  - Эх, поручик,  поручик!.. Хочется, да  не

можется!.. Телеграфу?.. Да нет же, нам, конечно!.. Куда?.. Да что  это

с вами,  поручик?..  Мозги  подморозили?..  На  Льгов!  На  Севск!  На

Брянск!.. Довольно? Нет?.. На Москву,  черт бы драл ее с  комиссарами!

Эх, поручик, поручик! Он вновь понизил голос. - Бьют! Кроют!.. Не нас,

не дроздов,- всю армию кроют!.. Вот теперь,- и, склонившись надо мной,

он продолжал почти шепотом:  - Вот теперь, когда  нас никто не  слышит

(Карнаоппулло не в  счет!), я скажу  вам в первый  и в последний  раз:

бьют!.. Кроют!.. А после... (впрочем, вы, поручик, меня знаете), после

никто э-то-го сказать не  по-сме-ет! Слышите? Не по-сме-ет!..  Горячий

чай острым клубком царапал горло. Папироса прыгала между пальцами.  На

синем,  замерзшем  окне  прошли  чьи-то  тени.  Неровный  ряд  штыков,

сломанных, как казалось мне сквозь лед окна, качнулся и вновь сполз за

стену. - Господин поручик! -  вошел Ефим.- Господин подпоручик  Кисляк

изволили уже появиться. Второй взвод на платформах. - Пусть  подождет.

Иди! Закуривая новую папироску, поручик Ауэ опять склонился ко мне...

    * * *

    ...- Итак, поняли?.. Вы  сейчас же примете  ваш взвод. Кисляка  мы

отправим назад в  офицерскую... Примете взвод  и сейчас же  пойдете...

Впрочем, нет!.. Возьмете две площадки  бронепоезда и поедете на две  с

половиной станции к северу... Так? Я кивнул. - До третьей, впрочем, вы

и сами не доедете... Отлично!  Значит, слушайте,- я разъясню вам  вашу

задачу... Сегодня  под  утро...  Минут  через  пятнадцать,  приняв  от

подпоручика Кисляка свой старый взвод, я погрузил его на две  площадки

бронепоезда "Россия" и  поехал на северо-восток.  Оставляя Льгов,  2-й

батальон   1-го    Дроздовского   полка    заметил   на    пересечении

железнодорожных путей  Льгов -  Суджа  и Курск  - Кореново  -  Ворожба

какой-то занесенный  снегом поезд.  Спеша занять  более  благоприятные

позиции, батальон отошел верст на двадцать  южнее Сейма и к поезду  не

подошел, выслав к  нему лишь  разведку, одно  отделение, под  командой

подпоручика Морозова. И  вот прошло уже  полдня, а подпоручик  Морозов

все еще не возвращался. Я был послан на поиски его. А если нужно - ему

на поддержку.

    * * *

    ... На открытых площадках  бронепоезда кружился ветер.  Свечников,

до самого носа закутанный  в какие-то пестрые  тряпки, не мог  держать

винтовки. Руки  ему не  подчинялись.  - Ты!  Э-эй!  Сосколь-зне-ет!..-

крикнул Нартов  и, подняв  упавшую  винтовку Свечникова,  поставил  ее

между ногами. - По-слу-шай!.. На  штыках, разбиваясь, звенел ветер.  -

По-слу-ша-а-ай! -  снова закричал  я Нартову.-  А где  Фи-ла-тов?..  -

У-у-убит!..- хлестнуло меня по вискам.- Под Се-е... И вновь набежавший

ветер отсек и далеко в степь отбросил конец его ответа. Бронепоезд уже

выходил в открытое поле. ... Высоко над головами размахивая  поднятыми

винтовками и погружаясь на  каждом шагу в сугробы,  мы медленно шли  к

занесенному снегом поезду. Нартов шел  рядом со мной. - Вот,  господин

поручик, на лыжах бы!.. За  левым флангом нашей цепи садилось  красное

солнце. Бронепоезд в тылу  у нас все ниже  опускался за сугробы.  Лишь

поднятая вверх четырехдюймовка  его второй  платформы, точно  указывая

дорогу, все еще торчала за нами. Поезд впереди нас все ясней  выступал

из снега.  Около вагонов  кто-то бродил.  - Цепь,  стой!.. -  Кажется,

наши...- сказал Нартов. Это было, действительно, наше 2-е отделение. -

Осторожней!.. Здесь яма.  За сугроб лезайте!..  Левее!.. Еще  левей!..

Ведя нас к засыпанным снегом вагонам, подпоручик Морозов разъяснил мне

создавшуюся обстановку. Взорванный железнодорожный мост на пути  Льгов

- Суджа упал  и засыпал  проходящий под ним  путь Курск  - Кореново  -

Ворожба, на котором и  застрял санитарный поезд, очевидно,  пытавшийся

спастись от красных, занявших, по сведению одного из раненых,  станцию

Клейнмихелево и вышедших, таким образом, в тыл корниловцам, только что

отошедшим от Курска. -  Ну хорошо, подпоручик, я  понимаю... Ну, а  ты

чего? .  Ты-то  чего  задержался?..  -  А  что  делать  прикажешь?.  -

Подпоручик Морозов остановился.- Раненых бросить?.. Персонал и те, что

могли ходить,  разбежались. Сто  пятьдесят уже  замерзло.  Шестнадцать

последних ждут очереди. А ты говоришь...  - Зачем же бросать! Но  ведь

можно было  бы послать  связного. Мог  бы наконец  потребовать...  ну,

средства для перевозки, что ли...  Ноги вязли в сугробах. За  голенища

ссыпался снег. По затылку хлестал  ветер. - ... осело, расползлось,  и

едет теперь по всем швам... Понимаешь? При таком положении за ранеными

никого не посылают. Понимаешь?  - говорил подпоручик Морозов,  пытаясь

за ушки  сапога  вытянуть застрявшую  в  сугробе ногу.-  За  мной,  за

боеспособным отделением,- другое дело... Видишь,  я же не ошибся...  А

за ними...- он  уже подошел  к крайней теплушке  санитарного поезда  и

открыл дверь: - А за ними вот - никогда!.. Друг подле друга, прикрытые

соломой и  шинелями,  уже  снятыми  с замерзших,  белые,  с  бурыми  и

сине-лиловыми пятнами  на  щеках,  лежали  на  полу  теплушки  раненые

корниловцы.

    * * *

    - Господин подпоручик,  и  это  вы их  всех  сюда  перетаскали?  -

почему-то шепотом спросил подпоручика  Морозова Нартов. В темном  углу

теплушки стоял какой-то молодой, коренастый солдат, с рыжими и густыми

как щетка бровями. - Нет. Он это...- кивнул на него головой подпоручик

Морозов.-  Единственный  санитар,  оставшийся  при  поезде.  Он  же  и

отапливал. Два дня...  Костылями, носилками... Рыжий  санитар дышал  в

кулаки и под самым носом тер их  друг о друга. - Здорово! - подошел  к

нему я.- Ну, что же ты?.. Здорово! - Здрасьте! - вдруг быстро  ответил

тот, не по-солдатски кивнув головою. - Здрасьте, здрасьте! - улыбнулся

я.- Как звать тебя, молодец? Санитар подумал и, не торопясь,  поправил

фуражку без кокарды. - Ленц моя фамилия будет. Иохан Ленц. - Немец?  -

Та-а! Семля немного под Саратов есть. Из колонистов будем. Та-а, Ленц,

Иохан. Я опять улыбнулся. - Молодец Ленц! - и хлопнул его по плечу:  -

Спасибо за службу.  Что - санитар?  - Wo-o... В  золдат зачислен. -  А

какого полка?..  Куришь?..  - Мы  первого  Катериноштатский  немецкого

имени Карл  Либкнехт,-  курим. -  Ах  ты, милая  голова!  -  засмеялся

Нартов.- Первый  Катериноштадтский ку-рить  изволит! Ах  ты,  Либкнехт

ты!.. - Смотри-ка,  везде люди!  - сказал  за нами  кто-то. -  Пленный

ведь,- а сколько людей спас! О, Господи!..

    * * *

    ... С  дверей  срывались  сосульки. Стены  теплушек  были  пробиты

инеем. Бежал сквозняк... - ...  Нет, подпоручик Морозов, бросьте  меня

водить по этому леднику!.. - ... Подпоручик Морозов! Бросьте!.. ... Во

всех теплушках,  уткнувшись  головами  под  шинели,  лежали  замерзшие

корниловцы,- безрукие и безногие. - Подпоручик Морозов! Ехать нужно!..

Уже поздно, Николай Васильевич...  Подпоручик Морозов меня не  слушал.

Мне стало страшно.  - Николай Васильевич!  Мне показалось,  подпоручик

Морозов сходит с  ума. -  Нартов!.. Эй, Нартов!..  Над крышами  поезда

грузно бежал  ветер... Подошел  Нартов, и  вскоре бронепоезд  "Россия"

медленно подходил ко взорванному мосту.

    * * *

    - На насыпь осторожней! Эй, вы  там!.. Не так,- головой  вперед...

Вот... Так  вот... Правильно!..  А ну,  который это?  -  Одиннадцатый,

господин  поручик!  Было  уже  темно.  На  рельсах  синими   блестками

плескалась луна. Над рельсами, играя с ослабевшим ветром, бежал  снег.

- Двенадцатый?.. А  Свечников где?.. Где  Руденко? - Эй,  Свечников!..

Руденко!..  ...  тринадцатый,  четырнадцатый...  Пятнадцатый   раненый

тяжело хрипел... - Осторожнее! Не растрясывай! Нартов, да поддержи же!

Когда уже  и шестнадцатого  раненого  подняли на  площадку,  появились

наконец Руденко и  Свечников. Они  волочили два тяжелых  мешка. -  Что

это? - удивленно  спросил я.  - Магги... Ну  и запасов  там!.. Надо  б

вернуться, господин поручик. Я взглянул на часы. - Залезай,  шакалы!..

Мы поднимались на площадку, ерзая животами о промерзлую броню.

    * * *

    На площадке  невозможно было  ни присесть,  ни встать  на  колени.

Раненые заняли слишком много места. Мы стояли глухой стеной,  обхватив

друг друга за пояса. Черная  снежная равнина быстро и круто  скользила

из-под поезда. Мне  казалось, она срывается  вниз и горбатой,  бешеной

волной бьет под колеса.  - Держись! Эй!  Крепче!.. Высоко поднятая  за

нами четырехдюймовка чертила над  горизонтом какие-то широкие круги  и

полукруги. И вдруг: - Стой!.. Эй, стой!.. - Стой!.. За криком -  вверх

- взвился  ветер и  сразу же  сорвался, сбитый  внезапным выстрелом  в

небо. Черная  волна над  насыпью рванулась  кверху, вздулась  и  вдруг

остановилась, гулко ударившись о броню. Подпоручик Морозов соскочил  с

площадки и по шпалам побежал в темноту. За ним побежал Нартов. - Упал?

Кто? Кто упал?.. Но  никто ничего ответить не  мог. Было лишь  слышно,

как на  площадке перед  нами стонали  раненые и  как дышал  в  темноте

тяжелый и усталый паровоз. Наконец Морозов и Нартов вернулись. -  Упал

Руденко... Насмерть!..  ...  И  опять побежала  вдоль  насыпи  крутая,

черная волна.

    * * *

    На станции нас  встретил поручик Ауэ.  - В чем  же дело, черт  вас

дери? Подпоручик  Морозов!..  Подпоручик  Морозов,  в  чем  дело?..  -

Прикажите  разгрузить...-  указал  на  переднюю  площадку   подпоручик

Морозов. Когда раненых разгрузили, четверо из них мутными уже  глазами

смотрели в темноту.

    БОИ В КОЛЬЦЕ

    В деревне Гусяты,  где был расквартирован  наш батальон, было  уже

совсем темно. - Не стоит раздеваться, поручик,- сказал мне  подпоручик

Петин, командир пулеметного взвода  нашей роты.- Ложитесь так.  Сейчас

набегут красные.  Они  всегда теперь  ночью...  Седоусый  хохол-хозяин

снимал на лавке валенки.  Я сел рядом с  ним и стал натягивать  снятые

было сапоги. - Хорошо  дома-то сидеть, а?  - спросил хохла  подпоручик

Петин.- Спать ляжешь... А нам каково? - Сыдилы б дома, панычу. Никто б

ни ниволил. За стеной  мычала корова. Ночью  мы вскочили. За  деревней

металась быстрая ружейная  пальба. Точно  ударяясь друг  о друга,  над

крышей разрывались гулкие снаряды. - Строиться! Мы бросились к дверям,

хватая спросонья чужие винтовки.  А седоусый хохол  сидел на лавке  и,

глядя на нас, почесывал поясницу.

    * * *

    ... Ночной ветер путался в голых ветвях. Прикрывающая  отступление

5-я  рота  медленно   обходила  деревню.  Наша,   6-я,  вышла  на   ее

юго-западную окраину и стояла под стеной какого-то пустого строения, с

содранной крышей. 7-я  и 8-я  были уже  далеко за  деревней. Мимо  нас

проходили последние силуэты отставших от рот солдат. Вот,  подпрыгивая

и качаясь на снежных крутых ухабах, прогремела походная кухня, и вновь

вдоль опустевшей  дороги побежал  лишь  низкий одинокий  ветер,  точно

испуганный приближением  боя.  Прошло еще  полчаса.  - Кого  мы  ждем,

поручик? -  Красных. Если  удастся, мы  ударим в  тыл. А  вы,-  ротный

обернулся к  подпоручику Петину,-  вы подогрейте  с фланга...  Эй,  не

курить! На  дорогу,  кивая  передками саней,  выехал  небольшой  обоз.

Чья-то рука,  поднятая  с  последних  саней,  качаясь  в  воздухе,  то

сжимала, то разжимала пальцы. На  фоне темного неба эти черные  пальцы

казались большими  и  бесформенными.  Две  сестры  в  желтых  овчинных

полушубках и в папахах поверх  косынок бежали, спотыкаясь, за  санями.

Над нами  опять прогудело  несколько снарядов.  Шагах в  пятистах  они

разорвались, брызнув  в небо  золотым и  острым огнем.  - Барбосы!  По

обозам!.. Прошло еще полчаса...

    * * *

    - Пропустить обе цепи! По дозорам  не бить! Поручик Ауэ  расправил

плечи, вышел  на дорогу  и поднял  роту движением  руки: -  В  цепь!..

Господа офицеры... Мне  казалось, ротный  не командует,  а беседует  с

кем-то, спокойно и тихо. Мы рассыпались в цепь, одним флангом упираясь

в деревню, входя другим в темную ночную степь - к югу. Цепи 8-й роты и

наступающих на нее красных шли с севера. Минут через десять мы открыли

частый огонь...

    * * *

    - Справа, по порядку... рассчитайсь! - Первый. - Второй. - Третий.

... Утро  медленно  сползало  с неба.  Пленные  красноармейцы,  понуро

опустив головы, стояли неровной, длинной шеренгой. - Возьми-ка в руку.

- Да, здорово!  Под подкладкой папахи  подпоручика Морозова я  нащупал

пулю. - Тридцатый.  - Тридцать первый.  - А ну,  поживей! -  Полковник

Петерс, наш батальонный,  торопил пленных. -  Сорок седьмой. -  Co-рок

восьмой. - Сорок восемь, господин полковник! - крикнул с левого фланга

поручик  Ауэ.  Я  раскуривал  отсыревшую  папиросу.  Ругался...  -  Мы

мобилизованные...  Приказано   было,   ну  и   стреляли,-   добродушно

рассказывал  возле   меня   стоящий   на   фланге   пленный,   молодой

красноармеец, с широким крестьянским лицом.- После, как патроны вышли,

сдались,  конечно...  -  Так!..-  Поручик  Ауэ  уже  тоже  подошел   к

пленному.- Ну, а если б не вышли, сдались бы? - Если б не вышли, и  не

сдавались бы... Зачем сдаваться-то? -  Хороший солдат будет! -  сказал

ротный.- А ну, подождите... Через  минуту он вновь вернулся. -  Этого,

подпоручик Морозов, возьмете в  первый взвод. Хороший будет  солдат!..

Над шеренгой  пленных  бежал  дымок.  Пленные  курили.  Но  вот  из-за

строенья с содранной крышей  показались всадники. К пленным  подъезжал

полковник Туркул. -  Идем! -  сказал мне  подпоручик Морозов.-  Сейчас

расправа  начнется...  Под  ногами  коня  Туркула  прыгал  и  кружился

бульдог. С его выгнутой наружу губы болталась застывшая слюна. Бульдог

хрипло дышал.  - Ах,  сук-к-кины!..- пробежал  мимо нас  штабс-капитан

Карнаоппулло.- Ах,  сук-к-кины, как  стреляли!.. Сейчас  мы...  Сейчас

вот!..  Эй,  ребята,  кто   со  мной?..  За  штабс-капитаном   побежал

Свечников.

    * * *

    Мы шли к ротному обозу,- за винтовкой пленному красноармейцу.

    - Как звать  тебя, земляк?  - спросил  его подпоручик  Морозов.  -

Горшков,- ответил тот, как-то густо и с ударением произнося букву "о".

    - Ярославский? - Ярославский,  так точно!  - И,  взглянув на  нас,

красноармеец чему-то  радостно улыбнулся.  А за  спиной уже  раздались

первые выстрелы.  Бульдог  радостно  залаял, и  вслед  за  ним  кто-то

загоготал,  тоже  как  бульдог,   коротко  и  радостно.   Красноармеец

обернулся и  вдруг,  остановившись,  поднял  на  нас  задрожавшие  под

ресницами глаза. - Товарищи!.. Пошто злобитесь?.. Товарищи!.. Выстрелы

за нами гулко  подпрыгивали. - Холодно!..-  не отвечая Горшкову,  тихо

сказал мне подпоручик Морозов. Зубы его стучали. А в лицо нам  светило

солнце, ветер давно уже стих, и было тепло, как весною.

    Деревни, степь... и опять степь, степь, деревни... - Ничего! Скоро

вечер... Отдохнем. - Ты, черт жженый! Это вечером-то?.. - Не  робей!..

Говорят, ребята уже и за санями посланы... Поедем скоро. -  Полагалось

бы!.. Не ровен час, окружат нас красные... Перед ротами гнали пленных.

Было их уже не сорок восемь,- всего двадцать девять... Почти раздетые,

без сапог, они шли, высоко подымая замерзшие ноги, то и дело  озираясь

на штабс-капитана Карнаоппулло и Свечникова, идущих с ними рядом.  ...

Деревни... Степь...  И  опять  степь, степь,  деревни...  От  боев  мы

уклонялись. Очевидно, боялись  отстать от общего  фронта. Однажды  под

утро, когда сон сбивал шаг и, раскачиваясь на плечевых ремнях, звенели

штык о  штык винтовки,  с  юга, оттуда,  где  шли наши  дозоры,  вновь

хлестнуло вдруг  низким  огнем  звонкой шрапнели,  и  сразу,  со  всех

четырех снежных сторон, обхватила нас частая и сухая ружейная  пальба.

-  Пулеметы!   Пулеметы!..-  кричал   полковник  Петерс,   верхом   на

кривоногой, крестьянской  лошаденке  врезаясь  в  роты.-  Пулеметчики,

вперед!.. - Рас-ступись!.. - В  цепь! - Да сторонись!..  Артиллеристы,

повернув орудия, быстро окапывали батарею. За батареей метался обоз. -

Батарея,-  огонь!..  -  Цепь!  -  кричал  штабс-капитан  Карнаоппулло,

выбегая на дорогу. - Трубка ноль пять. - Цепь. - Ноль пять,-  огонь!..

-  Це-епь!  -  В  цепь,  вашу  мать!  -  И,  отстранив  растерявшегося

штабс-капитана, поручик Ауэ осадил  напирающих обозников. Вышедшая  из

скрута  смешавшейся  походной  колонны   6-я  рота  сбежала  в   поле,

рассыпалась и уже  спокойно двинулась  вперед. ...  Ухали орудия,  уже

сплошным, густым гулом покрывая ружейную и пулеметную пальбу. Батальон

шел треугольником, рассекая огнем черную ночь... К утру мы пробились.

    * * *

    - Шибко палили!.. Как ваши давеча!..-  сказал мне Горшков, идя  со

мною к  1-му  взводу.  ...  Подпоручик Морозов  стоял  над  санями,  в

которых, сжимая пальцами  поросший бородой  подбородок, лежал  рядовой

Степун. Раненный осколком  в грудь, Степун  умирал. - Не  совладел...-

хрипел он, пытаясь  приподняться.- Не уберег...  Жизни не... не...  не

уберег... Он  смотрел  на  нас  округлившимися,  немигающими  глазами.

Пальцы на подбородке  у него  расползались. - Отходит!  - тихо  сказал

Горшков и,  сняв  фуражку,  перекрестился.  -  Ннна-а-а-а-а...-  вновь

задергал Степун губами.- На-вов-во-вовсе-теперь... от-т-т-т...- Сквозь

приоткрытый рот Степуна было видно, как прыгает его язык.-  Т-т-т-т...

отдети-шшш-ш-ш...  И,  зашипев,  он   захлебнулся  красной  пеной   и,

выгнувшись вверх всем телом, бросил руки по швам...

    * * *

    - Я давно уже... Черт!.. От  детишек,- помнишь?..- подошел ко  мне

через  час  подпоручик  Морозов,  когда  уже  на  пустые  сани  Нартов

набрасывал свежую солому.- И у меня ведь...- Он замолчал, вздохнув,  и

добавил, уже тише: - Ведь и  жена моя тоже... носит... Уже на  седьмом

теперь.  -  Господин  поручик!..  Господин  поручик!..  Меня  звали  к

ротному.

    * * *

    - ... Ты  что? Скулить?..-  размахивая  ножнами шашки,  кричал  на

Ефима поручик Ауэ.- Я тебя, барбос, в крючок согну! А в роту, а в снег

по брюхо, а  в бой хочешь?..  Вытянувшись, Ефим стоял  перед ротным  и

тупо моргал  глазами. -  Извольте полюбоваться,-  обратился ротный  ко

мне, когда нетерпеливым кашлем я  дал наконец знать о своем  приходе.-

Взгляните на это  рыло!.. Взгляните  только!.. И  оно...- поручик  Ауэ

захохотал.- ...  Оно -  это  вот рыло  - веру  в  ар-ми-ю и  в  победу

потеряло!..-  И,  обернувшись  к  нам  спиной,  он  бросил  шашку   на

уставленный деревенскими закусками стол и быстро налил стакан водки. -

На! Подвинти-ка нервы, барбос!..  Ефим взял стакан,  поднял его и  уже

приложил к губам. - Стой! - закричал вдруг штабс-капитан Карнаоппулло,

одиноко сидящий в углу халупы.- Стой! За чье, дурак, здоровье?.. -  За

ваше, господа офицеры. - То-то!..

    * * *

    - И знаете из-за чего весь  разговор завязался? - криво  улыбаясь,

спросил меня ротный, когда, уже за дверью, Ефим облегченно  вздохнул.-

Май-Маевский сдал командование генералу Врангелю. Ну вот... А  этот...

холуй этот,  понимаете:  "Кому  ни  сдавай,-  говорит,-  все  равно  -

кончено!.." Поручик  Ауэ замолчал.  Его шрамы  на лбу  скрестились.  -

Впрочем, бросим  ненужные разговоры!  - Он  поднял бутылку  на  свет:-

Барбос, всё вызудил!..- И,  сразу же переменив  тон, обратился ко  мне

снова: - Только что скончался от ран подпоручик Петин. Да. Не выжил...

В полдня скрутило... Потому  пока что вы  примете пулеметный взвод.  У

начальника команды под рукой никого нет, а черт его знает, где  Туркул

сейчас офицерскую  носит...  Итак,  кому  вы  предлагаете  сдать  ваш,

второй... - Может быть, Нартову?.. Офицеров на отделениях у нас сейчас

нет... Штабс-капитан Карнаоппулло,  чистивший, развалившись на  лавке,

ногти, поднял голову:  - Не  лучше ли Свечникову?..  - Хорошо,  сдайте

Нартову,- не обращая на него внимания, сказал ротный, проводя пальцами

между волосами.-  Черт возьми,  но  черт не  берет!.. -  Ах,  поручик,

бросьте ипохондрию! -  Штабс-капитан Карнаоппулло  вдруг захохотал  и,

приподнявшись, ощетинил вперед  всегда покорные  усы: - А  как вы  его

шашкой-то!.. А?.. Ефима!.. Я вышел из халупы.

    БАРОМЛЯ

    Когда мы входили в Баромлю, тяжелые и мокрые сумерки уже ползли по

улице. С крыш  капало. "Опять оттепель!..  Что за чертовская  зима!.."

Облокотясь на пулемет, установленный на широкие удобные сани, я плавно

покачивался. За мной шли сани со вторым пулеметом, за ними - третьи, с

пулеметными лентами и запасными принадлежностями. Пулеметчики -  всего

пять нумеров,- свесив с саней ноги, уныло тянули какую-то  бесконечную

солдатскую песню. -  Здесь в Баромле,  говорят, весь полк  соберется.-

Песня оборвалась. - Говорят, всему полку и сани наконец подыщут. - Без

саней не  выскользнешь...  - Ясно!  -  А куда  скользить-то?  -  Тебе,

Акимов, в Костромскую бы только! Эх, старик, старик!.. На Дон  двинем.

- На До-о-н?..

    * * *

    Уже  стемнело...  В  нашей  халупе  горел  огарок  свечи.  -  Шлея

порвалась, господин поручик. - Зашей!.. Акимов обернулся и через плечо

посмотрел на меня.  - Лошадь  не в портках,  господин поручик,  ходит.

Здесь специально шить нужно... А ну,  хозяюшка,- он встал и подошел  к

хозяйке,- дратвы,  да просмоленной,  может, нету?  Хозяйка,  немолодая

женщина, с четырехугольным, как ящик, лицом, кормила ребенка. - Нету у

меня. -  Нету? Это  в  хозяйстве-то? А  может, шлея  найдется?  Лишняя

какая... -  Ишь  ловкие!  Сами хозяйства  крестьянские  поразорили,  а

теперь еще спрашивать! - Она поднесла  ребенка к другой груди и  стала

причмокивать губами. С лавки приподнялся ефрейтор Лехин. - Не задаром,

хозяйка. Не задаром ведь, милая! Вот подожди-ка!..- Он вышел на  двор,

достал из-под брезента саней пятифунтовый мешок соли и вновь вернулся.

- Есть шлея?..  - Как же!..  - Не новая,  конечно?.. Хозяйка  хлопнула

ребенка ладонью. -  А ну, милой!  Ребенок отрыгнул. -  Это за  пять-то

фунтов новую? Больно уж ловкие  какие! Надежная, говорю, шлея...-  Она

передала ребенка протянувшему руки Лехину.- Который в сарай-то со мной

сходит? - В сарай не велено. Арестованный там. - Арестованный?..  Кто?

- удивился я. Акимов не знал. -  Но кто посадил? И зачем у нас?  Разве

дворов мало? - А уж это господина капитана спросите... Карнаоппулло. С

хозяйкой пошел я.

    * * *

    Под воротами  сарая стоял  часовой, рядовой  моего бывшего  взвода

Зотов, веселый и всегда находчивый малый. На дворе было сыро. Чтоб  не

стоять в воде, Зотов натаскал под ноги замерзлые пласты  прошлогоднего

навоза. - Молодец, Зотов! Так не  утонешь. Замка на дверях не было.  Я

взялся за мокрые доски. Арестованный сидел в углу на опрокинутой вверх

дном кадушке. Лица его я разобрать не мог. В сарае было совсем  темно.

Когда я подошел ближе, арестованный даже не поднял головы. На нем была

черная куртка,  кажется  кожаная,-  она блестела  под  узкой  полоской

света, пробивающегося в щель дверей. "Не солдат, кажется...  Мужик..."

- подумал я, встал на какой-то ящик, нащупал в темноте шлею и вышел во

двор. - На! Неси  моим хлопцам!..- И, бросив  шлею хозяйке на руки,  я

пошел к халупе подпоручика Морозова.

    * * *

    - А что, он  лучше других  трусов?.. Кто -  где, а  они всегда  на

задворках  расходятся...  Там,  где  не  стреляют...  Выйдя  во  двор,

подпоручик Морозов взглянул  на черное небо.  - Снег будет!..-  сказал

я.- Или  дождь даже...  Подпоручик Морозов  молчал, сдвигая  на  брови

взлохмаченную папаху. - А за что? Знаешь, за что?.. За кожаную куртку!

Нет, надо пойти  к ротному. Хотя  и тот  с изъяном, но  все же,  когда

нужно, сволочей натягивает.  Под ногами бежала  вода. Какие-то  редкие

капли капали и на фуражку. - Поручик Величко на девчат  заглядывал...-

спеша и  сбиваясь, рассказывал  мне подпоручик  Морозов.- Зотов  песню

тянул: "Пускай моги-ла..." Вдруг Карнаоппулло как сорвется с саней  со

своих, да закричит как: "Комиссар!" - да на всю улицу. Кинулся. Что за

черт?.. Кого?.. Ждем... Ты как  раз с пулеметами проходил. Неужели  не

заметил?.. Ничего?.. Ну так вот... Ведет, наконец. Парень как  парень.

Очевидно,  когда-то  в  инженерных  служил.  Куртка  на  нем  кожаная.

Капитан, кто  это?..  А Карнаоппулло  на  него, знаешь,-  бочком  так.

Петушком, петушком!.. Сопит, хрипит. Мать, и опять мать!..  Разошелся:

"Куртка? - кричит.- Свои, думал?  Выбежал? Встреча-ать?.." - и в  зубы

ему - бац!  - наганом...  - Ну  а ротный? -  Ротный?.. Тот  как раз  в

трансе находился.  Лежит, глаза  блуждают... Сам  с непривычки  ерунду

всякую мелет: "Россия!  Да раскрой ее  до сознания национального!"  Да

птицы какие-то... "Орлы! Чайки!" Я удивленно посмотрел на Морозова.  -

Птицы? - Господи ты, боже  ты мой! Да неужели  не знаешь? И этого?  Ну

да,- кокаинится ведь!.. Все последнее  время... С неудач... Мимо  нас,

хлюпая о сапоги мокрыми шинелями,  прошло несколько команд, штыков  по

десять. - Нартов, куда?  - крикнул я, узнав  в темноте высокую,  худую

фигуру. - По дворам, господин поручик. Сани сгонять. Завтра, бог даст,

панами двинемся!.. Ого-го! Айда-а! Где-то очень далеко залаяла собака.

Ей ответила  другая,  уже ближе  к  нам.  - Жаль!  -  сказал  Морозов,

останавливаясь.- Завтра придется... Спит уже!.. В халупе ротного  было

темно.

    * * *

    - Ну, покойной ночи...- Мне  показалось, подпоручик Морозов  уныло

улыбнулся.- Покойной... с  поправкой: на  время, конечно.  В халупе  у

моих пулеметчиков все еще горел  свет. От освещенного окна темнота  на

улице казалась  еще темнее.  Я  отыскал протянутую  руку и  крепко  ее

пожал. Но  вдруг подпоручик  Морозов насторожился  и, освободив  руку,

сделал несколько  шагов к  забору:  - Кто  там? Под  забором,  пытаясь

скрыться от наших глаз, кто-то стоял.  - Кто там? Эй! - вновь  крикнул

подпоручик Морозов, быстро зажигая карманный электрический фонарик.  -

Что за  пропасть!  - Фу,  черт!  Я сплюнул,  вновь  застегивая  кобуру

нагана. Под забором  стояла женщина,  маленькая и такая  худая, что  в

первый момент показалась мне девочкой. Кутаясь в платок, она  смотрела

на нас большими испуганными  глазами. - Слушайте... -  В чем дело?  Мы

подошли.  Но  женщина,  скользнув  глазами  по  нашим  погонам,  вдруг

испуганно метнулась в  сторону и, взмахнув  платком, быстро пропала  в

темноте. ...  Щупая густой  мрак,  луч фонаря  наткнулся на  забор.  С

забора скользнул  вверх, в  пустоту,  но пустоты  пронзить не  мог.  -

Покойной ночи! - До завтра... Я вошел на двор. На посту, возле  сарая,

стоял Ленц. -  У нас  на дворе  стоит часовой.  Дневальных сегодня  не

нужно,- сказал я, стягивая с плеч шинель. Ефрейтор Лехин задул свечу.

    Проснулись мы  от громкого  крика. Быстро  вскочив, я  подбежал  к

окну. Было уже светло. По  двору, ветряком размахивая руками,  метался

штабс-капитан Карнаоппулло. Папаха его съехала на затылок. - Под  суд!

Под суд тебя,  негодяй! -  кричал он.-  К командиру  полка!.. Что  мне

ротный!.. К командиру полка!..  Я распахнул окно.  - Капитан!.. В  чем

дело, капитан?.. - Да я тебя!.. Отстаньте, поручик!.. Да я таких... Да

я-а-а расстре-е-е... Стой!  Из открытых дверей  сарая выбежал  Нартов.

Штабс-капитан Карнаоппулло бросился за  ним, поймал, схватил за  ворот

шинели, но Нартов вырвался и скрылся на улице. - Что у них  случилось?

- спросил я Лехина, без шинели, в одних сапогах поверх бурых  кальсон,

вернувшегося в хату. За Лехиным шла хозяйка. - Окно зачините. Зябко!..

В люльке надрывался ребенок.  - Едри его корень!  Ну и дела,  господин

поручик! Лехин сел  на лавку. -  Уж я по  порядку. Повремените!..  Под

утром еще, значит,- начал он наконец, растягивая каждое слово,-  когда

еще только светать зачинало... Опять заскрипели ворота.  Штабс-капитан

бежал уже  вдоль  улицы. Шашка  хлестала  его по  сапогам.  Маленький,

усастый, со свирепыми, круглыми глазами, он был похож на "турка",  как

рисовались они  на  карикатурах "Огонька"  и  "Панорамы". -  Ну?..  Да

рассказывай, Лехин! Вот что рассказал мне ефрейтор Лехин... Под  утро,

когда штабс-капитан Карнаоппулло пришел к нам во двор, чтоб  проверить

пост при арестованном,- а может...- в этом месте рассказа Лехин задрал

голову вверх  и щелкнул  себя по  затылку,- а  может... вы  понимаете,

господин поручик?..- ни арестованного, ни  часового Ленца во дворе  не

оказалось!  Хозяйка,   вышедшая  накормить   скотину,  злыми   глазами

взглянула на  штабс-капитана,  боясь,  очевидно,  за  свои  погреба  и

кладовые. Как раз в это время во двор - оправиться - вышел и  ефрейтор

Лехин. "Лехин,  что  такое?  Где часовой?"  "Ах,  солдатика  ищете?  -

подошла к штабс-капитану хозяйка.- Солдатик ваш, да с Петром, тем, что

в сарае сидел, ушли  куда-то..." "Куда?" "А  я знаю? К  большакам,-что

ли!.." - У господина капитана,- рассказывал Лехин,- споначала и  голос

даже сорвался, а  баба, ядри ее  корень, не унимается,-  ей бы  только

язык чесать; рада небось  - клетушки в  сохранности... ..."И чудно  ж,

говорит, разъяснялись!.. Солдатик-то ваш не русский, видно...  Татарин

аль немец. Не разобрала, чего лопотал-то...  А ушли вместе, как же,  и

Евзопия с ними..." Тут  господин капитан на  нее, да вплотную:  "Какая

Евзопия?" - и бабу за  руку, значит. А та:  "Говорю - не хватайся!  Не

ухват  тебе  буду!..  Которая,  говорит,  под  воротами  стояла.  Жена

Петрова, говорит. Ахтырская. Год назад по-большевистски венчаны..."  -

Вот оно,  господин  поручик,  происшествие какое!  -  окончил  Лехин.-

Сиганули. А Нартов, с  напугу, и объясниться не  мог. А неповинен  он.

Всю ночь до утра самого сани сгонял. Весь взвод в расходе  находился,-

вот Ленц и стоял на посту. Ему где было, немцу, с мужиками ругаться. Я

вышел во двор. На мокром снегу под воротами лежала карамель в пестрой,

веселой бумажке. Вторая была втоптана в нанесенный Зотовым навоз,  уже

успевший за  ночь  оттаять.  Дверь  в сарай  была  открыта.  Я  вошел.

Наткнулся  в  углу  на  аккуратно  сложенные  винтовку,  патронташ   и

подсумок. На подсумке лежала какая-то бумажка. Я поднял ее и подошел к

свету. "Zuruck an die 6 Kompagnie"*. Готические буквы лежали на  боку.

Книзу расползались лиловыми кляксами. Очевидно,  Ленд то и дело  мочил

чернильный карандаш.  Я хохотал,  покачиваясь. -  Сумалишенные,-  одно

слово!..- кому-то за дверью сказала хозяйка. К забору подошли  солдаты

других   рот.   Заглянули   в   ворота.   Потом   прибежал    связной.

---------------------- * "Обратно в 6-ю роту" (нем.)

    * * *

    В степи, к северу от Баромли, наша застава сдерживала редкую  цепь

красных. 2-й батальон выступал на позицию. 1-й и 2-й уже отступили  из

Баромли. - Подтянись!..- командовали ротные. Полозья саней цеплялись о

полозья. Оглобья били об оглобья. - Под-тя-ни-и-ись! - ... Где  там!..

Нет, Харькова мы не удержим!..- глухо  сказал подсевший ко мне в  сани

подпоручик Морозов, отвернулся  и долго  сидел со  мною, молчаливый  и

унылый, вращая  на  пальце  узенькое обручальное  кольцо.  На  окраине

Баромли, где, отколовшись  от загибающей  к северу  дороги, сбегали  к

ручейку белые украинские мазанки, горел деревянный дом, приземистый  и

туполобый. Огонь уже сползал с крыши на косяк дверей. Сквозь  разбитые

окна валил  бурый густой  дым.  - Что,  снарядами?  - спросил  я  двух

мужиков, безучастно  стоящих над  оврагом. -  Мы не  сведующи.-  Мужик

повыше расправил широкую черную  бороду.- Мобыть, и подожгли.  Снаряды

здесь будто бы  и не падали...  - А чей  это дом? -  И, взяв у  Лехина

вожжи, подпоручик  Морозов  на  минуту придержал  лошадь.  -  Который?

Этот-то?..- Чернобородый  указал пальцем  на пламя.-  Рыбова это  изба

будет. В шестнадцатом строил. Рыбова, Петра... - Петра?.. Постой!..  А

не у него ль - да как ее!..- не у него ль жену Евзопией звать? А?..  -

Как же!..  Евзопия...  У него...  А  как же!..-  обрадовались  чему-то

мужики.- Это  уж, безусловно,  правильно!.. -  Ше-с-та-я! -  кричал  в

голове роты штабс-капитан Карнаоппулло.- Шестая! По-д-тя-нись!

    * * *

    - А ну!  Гони  их!  А  ну!  Поручик  Ауэ  бежал  перед  цепью,  то

спотыкаясь и падая, то снова взбрасывая плечи, точно играя в чехарду.-

А ну! А ну их!..  Сани с моим пулеметом  прыгали по сугробам. -  Тяни!

Тяни за  ленту!  По-во-ра-чи-вай!  Но  лента  не  подавалась.  Пулемет

первого отделения отказывался работать. Под бугром, вдоль смятой  лавы

красных, также метались какие-то  утопающие в талом  снегу сани. -  По

саням! Бей по саням! - кричал ротный.- По комиссару!.. Еще! Еще!  Лава

красных быстро  отходила. -  Господин полковник  приказали  доложить,-

докладывал ротному  связной батальонного,-  шестая отойдет  последней.

Ротный стоял над брошенными санями красных и рубил шашкой  подвязанную

к козлам  корзину.  - Посмотрим!  -  Шашка его  блестела  на  солнце.-

Посмотрим,- раз! два!  - Посмотрим, что  барбосы эти -  раз! два! -  с

собой -  раз! два!  -  возят... Раз!  - Ишь,  черт  дери! Туго!  -  Да

сильнее, поручик! - подзадоривал ротного штабс-капитан  Карнаоппулло.-

А ну, Свечников!..  Свечников, сюда!.. Штыком  попробуй! Тугая  крышка

корзины наконец поддалась. Карнаоппулло быстро наклонился и опустил  в

нее  руку.  -  Ишь,  барбосы!   За  ротным  отошел  и   разочарованный

штабс-капитан. Перевязанные  светло-лиловой лентой,  в корзине  лежали

детские рубашонки, панталоны и розовое  стеганое одеяльце. Я вдевал  в

пулеметные ленты новые патроны.  Рядовой Едоков, второй номер  первого

пулемета, гладил Акима, нашу лучшую лошадь, только что раненную в шею.

Скосив глаза,  лошадь стояла,  покорно  опустив голову.  Редкие  капли

крови падали  на снег.  - Еще,  господин поручик?  - спросил  ефрейтор

Лехин, сворачивая шестую ленту. - Хватит, пожалуй! Я выпрямился. - Ну,

закурим, что ли? - и, вынув  из кармана коробок спичек, стал спиною  к

ветру. Шагах  в двадцати  пяти от  меня на  опрокинутых санях  красных

сидел подпоручик Морозов. Думая о чем-то, смотрел вдаль. - Черт  дери!

- сказал я Лехину  и, бросив спичку, глубоко  вздохнул.- Черт дери!  А

Харькова мы, пожалуй,  не удержим.  За тучу  зарывалось солнце.  Ветер

крепчал. Прошел ротный  фельдшер. - Сюда!  Сюда! - кричал  ему с  3-го

взвода поручик Величко.- Сюда-а! ... О чем думал подпоручик Морозов, я

не знаю.

    ЧАСТЬ II (ноябрь 1919 - март 1920)

    В степях клубились ветра. Голый  ивняк за селами пытался  выбиться

из-под снега, хлестал  ветвями по  низкому серому небу,  шаг за  шагом

ползущему за нами. Все время,  оглядываясь на север, выслав дозоры  на

юг, восток и запад,  недели две отступали мы,  потеряв всякую связь  с

соседними частями, не зная, откуда набежит неприятель, а если собьет -

куда отходить. По ночам огрызались: на север, на восток, на запад... А

в те немногие ночи, когда красные не наседали, было слышно, как  гудят

широкие снежные дали  черных степей.  Кто-то, как и  мы, пробирался  к

югу...

    ОДНИ ПОД ХАРЬКОВОМ

    Ночь была беззвездная. Переутомленные  лошаденки из последних  сил

волочили ноги. Многонедельная оттепель сняла почти весь снег, и  сани,

увязая полозьями  в мокром  песке дорог,  протяжно и  тяжко  скрипели.

Никто из солдат на санях не сидел. Побросав в них винтовки, вне строя,

молчаливо и угрюмо тянулся полк вдоль ночной черной дороги. Я держался

возле пулеметов и,  с трудом  подымая отяжелевшие  веки, пытался  идти

прямо. Но усталость качала  меня со стороны  в сторону; мне  казалось,

тяжелая  степь  вокруг  нас  то  подымает,  то  опускает  горизонты  и

кружится, кружится -  медленно и  ритмично. -  Что, господин  поручик,

занедужилось?.. А ну-ткась!  Ну-ксь, милая! -  И, хлестнув  лошаденку,

Едоков, как и я, качнулся вдруг в сторону. - Соснуть бы! Эх,  жисть!..

Три дня  тому назад  мы приняли  последний бой,  в котором  наша  рота

забрала у красных пулемет, теперь третий в нашем взводе. В этом же бою

Синька и Лобин, прикомандированные к моему взводу унтер-офицеры,  были

убиты. - Три  пулемета, а  людей нет!  - вздыхал  ефрейтор Лехин.-  Не

везет же!.. - Эх,  и везет-то не вовремя!  А ну-ткась, ну-ксь,  милая!

Казалось, ночи не будет конца.

    * * *

    - Осади!.. Осади-и...  -  Что  за город?..  -  Не  напирай,  косой

дьявол, черт!.. Не  видишь, стоим  ведь! Вдали  виднелись редкие  огни

какого-то города или местечка. - Харьков? - Москва! - Нет, правда, что

за город? - Люботин это,- сказал подпоручик Морозов и, опустившись  на

сани, стал жадно - в кулак -  курить. Я также подошел к саням, сел  и,

прислонясь к пулемету, вынул махорку. Но скрутить я не успел.  Темнота

меня медленно и плавно закружила, опустила во что-то мягкое и теплое и

потекла надо  мною, все  глубже и  глубже толкая  в сон.  ... Когда  я

проснулся, сани  уже вновь  скрипели  по песку  На мне  лежала  чья-то

шинель. Я сбросил ее  с лица. -  Едоков!.. - Так  точно! Едоков шел  в

одной гимнастерке. - Что  это?.. Зачем?.. -  Это я, господин  поручик,

чтобы не согнали вас .. ротный аль батальонный... Лягайте, лягайте!...

Но я встал. Оглянулся. Мне показалось, полк идет в обратную сторону. -

Куда мы? Едоков пожал плечами. -  Лехин, куда мы? - Люботин,  господин

поручик, занят. Обходим. ... Лошади хрипели. Медленно всплывала желтая

заря.

    * * *

    - Распрягай! -  Эй!  Не  велено! Заводи!  Заводи  за  угол!  Вдоль

крайних хат какой-то небольшой  деревни длинными рядами  выстраивались

сани. Нам было приказано выставить дневальных, по одному на две  роты,

и выспаться, пользуясь  трехчасовым привалом.  Я уже  взбивал в  санях

солому, когда  подошел  связной. -  Господ  командиров-пулеметчиков  к

батальонному! ... На улице в санях, около и под ними храпели солдаты.

    * * *

    На крыльце халупы батальонного стоял начальник пулеметной команды.

- Господин капитан,- обратился к нему я,- у меня, господин  капитан...

- Но у  меня нет  нумеров! Возьмите  в роте...  Договаривать нам  было

незачем,-  капитан  знал  состояние   взводов.  -  В  роте,   господин

капитан... - Но что я, рожать их могу, что ли? - Господин  капитан...-

подошел к нему взводный 1-го взвода.  - Нету у меня саней! Господа,  у

меня же... -  Но разрешите,  господин капитан...  Капитан обернулся  и

быстро скрылся  за дверью.  -  Черт дери!..  - Да-с,  положение!..  Мы

стояли, растерянно глядя друг на друга. Наконец в сени вышел полковник

Петерс. - Господа... Одна сторона его лица подергивалась, тени  быстро

бежали под складку рта. -  Вот что, господа. Первый батальон  побросал

три  пулемета.  Пре-ду-пре-ждаю:  если  подобное  случится  и  в  моем

батальоне, виновный  взводный  будет отдан  под  суд. Понятно?  -  Но,

господин полковник... - Оправдываться,  господа, будете под судом.  От

офицера я требую  проявления офицерской инициативы.  Мне нет  никакого

дела как, но пулеметы чтоб были  вывезены. Понятно? А теперь -  можете

идти... Мы расходились.  - Черт  дери!.. - Да-с,  поло-жень-и-це! -  А

главное, в  деревнях ведь  не  то что  лошадей  и козы  не  найдешь...

"Спать, спать, спать!" - думал я, идя спотыкаясь по улице. Лошади моих

саней стояли распряжены.

    - Не бей! Аким не  пойдет... Все одно!  Распрягай! Живо! Полк  уже

выходил из деревни.  - Поручик, нагоните?  - обернувшись, крикнул  мне

ротный. -  По-ды-май! Та-щи  вы-ше!.. Та-щи-и!..  Подвязав пулеметы  к

одному концу натрое сложенных вожжей, станок к другому, Лехин,  Едоков

и Акимов вьючили  Ваську, нашу  вторую лошадь. Но  тяжесть пулемета  и

станка с обеих сторон давила на ребра лошади. Лошадь не могла дышать и

медленно, точно в  цирке, приседала. -  Ничего не поделаешь,  господин

поручик! Может, оба  на одни взвалим?  - продолжал Лехин,  приглаживая

выпавшие из-под фуражки  потные волосы.- Васька  уж постарается,  едри

его корень!.. Не выдаст, может... -  Пожалуй... И вот мы закричали:  -

Идет! Идет!..  Васька косил.  Кожа на  спине его  ходила гармошкой.  -

Идет! Эээ-эй! Вытянул!.. Мы примкнули к обозу 1-го батальона,  идущего

в  арьергарде.  Быстро  перебирая  передними  ногами  и  далеко  назад

выставляя задние,  Васька  тянул  два пулемета.  Машка  -  третий.  Мы

подталкивали. Акимов  вел  под  уздцы раненного  под  Баромлей  Акима.

Третьи сани мы бросили.

    * * *

    - ... их к матери, пулеметы  эти! - обгоняя нас, крикнул  какой-то

офицер  из  последних  саней  обоза.-   Пропадете!..  -  И  вся   твоя

панихида!..- крикнул  за  ним второй.  Васька  сдавал.  Останавливался

каждую минуту. -  А ну-ткась, ми-лый!..  ми-и-лый!..- подбадривал  его

Едоков жалобно, точно  плача, растягивая слова.  - Погибать, видно!  -

ворчал Акимов. Прошли с версту. Не больше. Полк уже скрылся.

    * * *

    - Снимите   погоны,   господин   поручик.   Бывает,   что   и   не

расстреливают. Ей-богу. А мы выдавать  вас не станем,- сказал  Едоков,

обернулся и, подняв ладонь  к лицу, стал  смотреть на север.  Ефрейтор

Лехин сидел  на  ободьях  саней.  Смотрел на  землю.  -  Может,  замки

повынимаем и пойдем все же? - Все одно погибать!.. Я не отвечал. Думал

о том, как  впрячь всех трех  лошадей в одни  сани. Но вдруг,  толкнув

меня,  Лехин  быстро  приподнялся.  -  Господин  поручик!..  Хохлы!..-

закричал он.- Гляньте, господин поручик, едут, едри их корень, едут!..

По дороге, нам навстречу, шло двое  саней. - Не утекли б только,  едри

их  корень!..  Ведь   учуют,  чего   поджидаем,  ах   ты...  Но   сани

приближались. -  Стой!..  - Стой,  говорю!..-  И, быстро  впрыгнув  во

встречные сани,  Лехин  вырвал  вожжи  из  рук  дремавшего  мужика.  -

Поворачивай! - кричал  Акимов, схватив за  морду лошадь вторых  саней.

Разбуженный Лехиным крестьянин испуганно вскочил с рогожки и содрал  с

головы линялый и мятый картуз. - Родные!.. - Поворачивай! -  Родные!..

Помилосердствуйте! Аль не хрестьяне?..  Аль без понятия вовсе!  Второй

месяц,  как  от   хозяйства!..  Родные...  Его   рыжими,  под   горшок

подстриженными волосами  играл ветер.  -  Разберите, родные,  по  всей

справедливости!..- бабьим голосом молил подводчик, доставая из кармана

шаровар  какую-то  мятую  бумажку.-  Ваши  вот  выдали...  Не  тронут,

говорили... Сам писарь говорил...  Потому, говорил писарь, законно  мы

действуем... А где ж законно, родные... ..."Дано сие крестьянину  села

Дьячье Орловской губернии Власову Антипу,- с трудом разбирал я замытые

водой слова,- в том, что вышеупомянутый крестьянин Власов отпущен нами

по  несении  наряда,  что  подписью  и  приложением  казенной   печати

удостоверяется. За к-ра  9 роты  1-го Ударного  Корниловского полка  -

писарь" - неразборчиво.  Ниже: "Декабря" -  опять неразборчиво -  "дня

1919". В правом углу удостоверения расползалась круглая ротная печать.

- Жаль мужика!..- вздыхая над моим плечом, сказал Едоков.- Смотри-ка,-

орловский!.. - Всех жалеть будем... -  Всех, Лехин, не всех, а  одного

можно!.. Отпустим?.. Рыжебородого мы отпустили...

    * * *

    - Скажем, к  примеру, большевики...-  рассуждал второй  подводчик,

уже следуя за нашими  санями.- Кому не  известно!.. Обижают!.. Да  все

больше насчет скота и хлеба, а ваш брат и насчет шкуры не  совестится.

- Насчет какой шкуры? - А той,  что под штанами... У мужика она  хошь,

говорят, и толстая, а все ж чувствительно...

    * * *

    Приморозило... "За Уралом за рекой",- вполголоса напевал Едоков...

Наконец показался и Харьков. -  Пожалуй, в Харькове не  разживешься...

Лавки, пожалуй,  закрыты... Идем!  -  сказал я,  взял снятую  с  Акима

упряжь и  вместе  с Едоковым  пошел  в маленькую,  покосившуюся  хату,

одиноко стоящую на краю дороги. В хате было темно. - Здорово,  хозяин!

-   Здравствуйте,   товарищи,    здравствуйте!..-   кланяясь    седой,

приглаженной  головой,   ответил   мне   с   лавки   старик   хозяин.-

Здравствуйте... наконец-то!..  По  малиновой  тулье  моей  фуражки  он

принял меня, очевидно,  за красного. -  Постой! Товарищи придут  через

час. А  пока вот  что, старик,-  угости хлебом!  - Я  бросил на  лавку

упряжь.- Возьми  вот...  Заместо денег  это!..  - Нам,  товарищи,  что

деньги... Мы...  - Да  кадеты это!  - перебил  старика чей-то  угрюмый

голос из темного угла хаты. -  Ще кадеты?.. - Всем, старик, и  кадетам

пожевать хочется. А ну, старик, дашь, что ли?..- Я торопился. -  Верно

это!.. На то нам господом-богом и зубы даны... Хочется... а как  же?..

Это ты верно говоришь!  - Старик подтянул портки.  Он обернулся к  нам

спиной и стал шарить  на полке. - Кадеты  это!..- вновь, еще  угрюмее,

прогудел в углу тот же голос.  - Пущай кадеты!.. Уж пущай!..  Ладно!..

Накормим! Ээх!..- Шаря на полке, старик кряхтел.- А это ты  правильное

слово сказал... Да!.. Эх вы-и!.. Уж и я вам скажу тогда,- ладно!..- Он

вновь обернулся и посмотрел на нас с ясным, старческим  спокойствием.-

Пожевать, говоришь?.. Ну и жевали б себе хлеб с хлебушком... Да только

вы, кадеты, позубастей  других будете... Вот  что!.. Смотри,  скольких

перемололи. И все - кому?.. Господам на угоду. Ну идите уж!..  Христос

с вами!.. Из темного угла выросла рослая широкоплечая фигура  молодого

парня. Когда мы вышли на двор,  парень молча закрыл за нами дверь.  За

дверью выругался  матерным словом.  -  Ну, а  упряжь  взял все  же?  -

спросил меня Лехин, когда я, следуя с ним за санями, рассказывал ему о

старике и сыне. - Взял. - Сука он, вот что! Едри его корень!

    ПО ПУСТЫМ УЛИЦАМ

    Возле  каждых  саней,  на  которых,  с  уже  продетыми  лентами  и

поднятыми прицелами, были установлены наши пулеметы, шло по солдату. Я

шел впереди, держа в руках винтовку. Подводчик следовал за  последними

санями,- немного поодаль. - А  коль застрекочет?.. Да бои  начнутся?..

Людей на улицах почти не было. Немногие встречные быстро сворачивали в

ближайшие переулки. Другие жались к домам, исподлобья или удивленно на

нас поглядывая. Очевидно,  добровольцы давно уже  оставили Харьков.  -

Эй, послушай! - подозвал я какого-то не успевшего свернуть  прохожего.

От одежды  его  несло рыбой.  Очевидно,  он был  продавцом  из  рыбных

рядов.- Скажи-ка, когда здесь последние добровольцы проходили? - Ночью

прошли. -  Ночью?..  А какие  части?..  - Не  разбираемся...  Продавец

косился на крайний пулемет, но, встречаясь глазами с глубокой,  черной

точкой канала ствола, сейчас же опускал  голову. - А что, про  красных

не слышно? - Был конный разъезд. Утром  еще. - Ну?.. - Ну а теперь  не

видно что-то.  -  Разъезд?..  Да, господин  поручик,  был  разъезд...-

подбежал к  нам  какой-то  остроносый  реалист  лет  четырнадцати.-  И

теперь,  говорят,  возле  вокзала  "Южный"  другой  -  тоже  конный  -

показался. Буденного. - Подгони! Лехин оглянулся и, взглянув на  меня,

быстро ударил по лошади. - На Северо-Донецкий!..

    * * *

    - ... Едри его корень,-  Буденного!.. Сперва казаков  расшвырял...

До нас теперь  целится!.. - А  ну - минутку!..  Я подбежал к  какой-то

лавчонке с  закрытыми наглухо  ставнями и  ударил кулаком  о двери:  -

Отвори!.. Эй вы там!.. Отворите!.. Дверь взвизгнула. Кто-то  выглянул,

но тотчас же скрылся, вновь захлопнув  ее за собою. - Да отворите!  За

папиросами здесь!.. Послушайте!.. За дверью вполголоса  разговаривали.

"Сейчас отворят!" - подумал я, но дверь не отворялась. Тогда я  поднял

винтовку и ударил прикладом. - От-во-ри-и... Дверь на мгновенье  опять

приоткрылась. Худая женская  рука быстро  выбросила несколько  коробок

папирос. Когда я за ними наклонился,  замок над ухом щелкнул снова.  -

Эй, сколько  тебе?.. Дура!..  Да сколько?..  А Лехин  возле саней  уже

беспокоился:  -  Господин  поручик!  Да  идите,  господин   поручик!..

Прикрепив  к  замочной  скважине  пятирублевку,  я  побежал  к  саням.

Закурив, я вновь обернулся. На площади перед лавкой пятирублевкой моей

играл ветер...  - ...  Если что,  тебя, брат,  не тронут...  Подводчик

недоверчиво чесал затылок  и испуганно смотрел  на меня. -  Да кто  же

тронет, дурак?.. Не солдат ведь!..  А ну ступай!.. Ступай-ка!..  Вот,-

так вот прямо  и пойдешь. На  Северо-Донецкий... Порасспроси и  узнай,

кто там,- наши аль красные... Ожидая подводчика, мы сидели на санях  и

курили.  Над  городом  висела   тяжелая,  мертвая  тишина.   Одиночные

приглушенные выстрелы изредка  доносились только  с Нагорной  стороны.

Около нас,  на Скобелевской  площади и  Змиевской было  тихо и  пусто.

Вечерело... По рамам верхних окон карабкалось солнце. Солнце не грело.

С крыш  уже не  капало. -  Поручик! Я  быстро обернулся.  Передо  мной

стояла девушка, почти подросток. - Послушайте, можно мне идти с вами?-

Я приподнялся. Взял под  козырек. - Простите, а  куда вам? Выстрелы  с

Нагорной донеслись отчетливей. В конце Змиевской кто-то махал картузом

и кричал,  сипло и  надрываясь:  - Митька-а-а!..  - Мне,  поручик,  на

Лиман. К матери я. Я уже пятые сутки в дороге. Подошел Акимов: -  Куда

нам, господин поручик, с девками! Если б солдат был, аль мужчина...  -

Круг-ом! Акимов повернулся. Отходя,  ворчал. - Иди,  иди! - крикнул  я

ему вслед.- Не суйся! - ... Да, поезда уже ушли. Я была на вокзале.  -

В таком случае  должен вас  предупредить: на сани  вы рассчитывать  не

можете. - Я, поручик, умею ходить. - А если задержка?.. Бой?.. - Я  не

боюсь.- Я улыбнулся.  - Хорошо.  Следуйте за  нами... Девушка  крепко,

по-мужски пожала мне  руку: - Спасибо!  - потом отошла  в сторону.  Ей

было лет  восемнадцать, не  более. Над  ее круглым,  энергичным  лицом

бежали  черные  змейки-волосы.  Глаза,  чуть-чуть  раскосые,   глядели

решительно и  твердо.  Вернулся подводчик.  -  Пусто там,  господа,  а

армейцев будто бы нету. - Трогай!

    * * *

    Ветер хлопал раскрытыми настежь дверьми вокзала. Крутил на перроне

бумаги. На запасных путях грабили какой-то брошенный эшелон. - Что  же

делать? Загнанные  в тупик  пустые теплушки  стояли без  паровозов.  В

телеграфном помещении  дремал кот.  Провода  были перерезаны.  -  Черт

дери!.. Что же делать? Я решил  уже спускать сани под отлогую  дорогу,

идущую вдоль железнодорожных путей, когда  ко мне подбежал Лехин. -  В

депо, господин  поручик,  паровоз  стоит. И  топится.  Машиниста  тоже

изловили.  Ядри  его  корень,  прятаться  думал.  Я  к  нему   Акимова

приставил. Идемте! Паровоз оказался маневровым, вдобавок еще  больным.

- Все равно! Эй!.. Паровоз  шипел, заливая кипятком падающие на  шпалы

угольки. Минут  через  двадцать,  прицепив  к  паровозу  теплушку,  мы

погрузили пулеметы, оставили  подводчику сани и  всех наших лошадей  и

медленно двинулись  к  югу. На  паровозе,  рядом с  машинистом,  стоял

Лехин. ... Уже бежали низкие вокзальные строения. - Смотрите, господин

поручик! Смотрите, грабят!..-  крикнул Едоков,  высовываясь из  дверей

теплушки.  Около  вагонов  брошенного   эшелона  толпился  народ.   По

нагруженным на  открытых площадках  мешкам тоже  карабкались  какие-то

люди. -  Смотрите, смотрите!..  Высокий мужчина  в коротком,  подбитом

мехом полушубке балансировал  по узкой  доске, брошенной  с вагона  иа

насыпь. Мешок, взваленный на  его спину, был  порван. Из него  сыпался

сах: ар.  - Девине!..-  крикнул  я, приподымаясь.-  Девине!..  Гремели

колеса. Под откос набегали поля. С Девине я больше не встречался...

    КСАНА

    - Ну а что дальше,  Ксана Константиновна?.. Ксана  Константиновна,

наша новая  спутница, рассказывала  мне о  пережитом ею  за  последние

годы. Дочь  расстрелянного в  Чугуеве военного  инженера, она  жила  с

больной матерью в  Лимане. Оба  ее брата,  поручик-артиллерист Жорж  и

кадет Сумского корпуса  Костя служили в  Добровольческой армии. -  Как

будто  б  и  мне  полагалось   поступить...  в  сестры,  хотя   бы...-

рассказывала Ксана.- Не  правда ли?..  А вот, не  поступила!.. Не  все

романы и  повести по  шаблону пишут,  поручик, а  живется -  и всё.  Я

говорю: или всё, или: здесь не моих рук дело... Отступаю!.. Таких, как

наш Жорж, я не понимаю, поручик, органически не могу понять. Смотрите:

Жорж всегда  на  фронте; его  ранят  - он  вновь  на фронт  едет...  А

добровольцев не любит.  Мы, говорит он,  победы хвостом заметаем.  Так

чего ж  огород  городить, спрашивается?  Вот  Костя, второй,  это..  Я

выглянул за дверь. - Простите!..  Смотрел не отрываясь вперед. -  Одну

минуту! ... Снежный холмик за железнодорожным мостом круто вырастал за

виадуками. Очевидно, поезд  шел быстро,  но мне  казалось, колеса  под

вагоном медленно переворачиваются. Одно колесо, не смазанное,  зловеще

гудело. Ближе и ближе подымался мост перед нами. Еще ближе... Еще... -

Ксана Константиновна,  вы понимали...  опасность? -  спросил я,  когда

железнодорожный мост остался наконец за спиной.  - Ну и что же? -  Так

почему ж вы?.. - Что почему? - Она улыбнулась.- Слушайте... Я же,  как

дочь военного,  великолепно понимаю,  что не  каждый  офицер-пехотинец

знает, где и как ищут эти пироксилиновые  шашки. Но ведь и я этого  не

знаю... А ехать нужно... Чего ж панику сеять?.. Так?.. Вот и  проехали

ведь! Уже  стемнело...  Едоков  и Акимов  дремали.  В  дверь  теплушки

хлестал ветер.  ...  Когда брата  Жоржа  ранили в  третий  раз,  Ксана

Константиновна, не сказав об этом больной матери, уехала в Сумы,  где,

по слухам, должен был лежать ее брат. Но Жоржа она в Сумах не нашла. -

В Бассах, под Сумами у  меня жила подруга,- рассказывала Ксана.-  Мама

думала - у ней я, а я уехала на фронт, полагая отыскать батарею Жоржа,

справиться. Но тут все завертелось, закружилось... Я на Бассы, а там -

никого... Ни  подруги,  ни ее  родителей,  ни даже  сторожа...  такого

седого-седого,- прямо дед рождественский!.. И куда этот потащился? Ну,

ладно. Я, значит, снова на вокзал. Справа гремит... Слева... Паника...

Я вскочила  на бронепоезд,  кажется на  "Неделимую". А  под  Харьковом

пришлось соскочить.  Офицеры  приставали...  Ну,  а  теперь  с  вашими

"Максимками"... Вот и все!.. "Поезд" замедлил ход.

    Молодой капитан, начальник бронепоезда  "Казак", волновался: -  Но

ведь вы стоите перед самым моим  носом! А если красные?.. Ведь  нельзя

же допустить, чтоб пред самым бронепоездом болтался какой-то сортир! Я

возражал развязно. Думал: так  крепче!.. - Я,  капитан, не имею  ровно

никакого желания болтаться. И, если здесь разъехаться невозможно, надо

податься назад, на станцию, где,  маневрируя, можно разойтись. Не  так

ли?.. Ведь, кажется,- логика?.. Теплушку же и мой паровоз я сбрасывать

под  откос  не  разрешаю.  Силой?   Пожалуйста!  -  Но  вы   офицер?..

По-дать-ся?.. Назад?..  Бронепоезду, прикрывающему  отступление?..  Вы

понимаете,  что  говорите?  -  Понимаю  и  отвечаю.  Конечно!..   Ведь

непосредственно за  нами  красных еще  нет.  Итак, капитан?  В  досаде

капитан развел руками. Я отвернулся.

    На  станции  толпились  корниловцы   1-го  полка.  -  Поручик!   -

уговаривал меня какой-то офицер  с выпавшими звездочками на  погонах.-

Отдайте пулеметы нашему полку.  Под расписку, поручик... Конечно,  под

расписку... Не все ли равно?  Ведь дроздовцы еще до Харькова  свернули

на Мерефу и пошли по линии Южной дороги. Искать их на Северо-Донецкой?

Ах, так?.. Бросьте, поручик!.. Теперь?.. Теперь пробираться на  Южную?

Сны весны,  поручик, какая  ерунда!..  Вы, кажется,  не в  курсе...  А

смотрите,- и  корниловец показал  на бронепоезд  и на  наш  маленький,

упершийся в  него  паровоз,-  действительно,  вы  связываете  действия

"Казака". Ваше еще счастье, что он  не сбил вас, когда вы  подъезжали.

Мы и так на  вокзал повысыпали: это еще  кто прет? Ведь "Казак"  вышел

последним. Отдайте пулеметы, а ваш ковчег Ноев... Но я не сдавался.  -

Дроздовцы, господин поручик,  полку своему не  изменники! - подошел  к

корниловцу черный от угля и масла Лехин.- Мы, господин поручик, из-под

самых... - Сбросить  их -  и кончено!  - глухо  говорили корниловцы  в

кольце вокруг  нас. -  Бабу везут!..  - Ишь,  бардак на  колесах!..  -

Дро-о-здовцы! С обеих сторон путей уже подымался едкий зимний туман. В

окне вокзала  зажгли свет.  Потом свет  вновь пропал.  Очевидно,  окно

завесили. Рассерженный упрямством капитана, я молча курил папиросу.  -

Поручик, на пару слов! -  кивнул мне вдруг какой-то штабс-капитан,  со

значком "Ледяного  похода".  - С  великим  удовольствием. -  Так  вот,

слушайте... И он отвел меня в сторону.

    Вскоре в мою теплушку грузили мешки с сахаром. Потом подвели  двух

волов. Долго, гикая и крутя хвосты, подымали их по качающимся  доскам.

Доски разъезжались.  -  Не  верю, что  полковые...-  сказал  я  Ксане,

сдвигая пулеметы в один  угол теплушки.- Ну, да  все равно! Но что  вы

скажете про это соседство! Ксана ничего не ответила. Обернулся Едоков.

- Ничего, господин поручик! Они  нам заместо печей будут. Ведь  теплом

дышат... Эх  вы,  ми-и-и-лые!  Опустив  до  копыт  морду,  в  теплушку

подымался уже и второй  вол. Едоков тянул его  за петлю, брошенную  на

крутые выгнутые рога.  - Эх  ты-и! Ми-и-и...  Корниловец-первопоходник

торопился.  Торопился  и   начальник  бронепоезда,   с  которым,   как

первопоходник и обещал,  ни споров,  ни прений больше  не было.  Через

полчаса мы тронулись. "Казак" шел перед нами. На следующей станции нам

удалось разъехаться. "Казак"  пошел назад. Лехина  на паровозе  сменил

Едоков. Едокова  - Акимов.  - Мороз,  господин поручик.  И ветер...  -

Теперь я  пойду,- сказала  Ксана,  взявшись за  мою винтовку.  -  Куда

это?.. Нет уж, простите! - И  я осторожно забрал у ней винтовку.  Было

темно. В темноте я  видел, как вкруг  лба Ксаны бились  освободившиеся

из-под шапочки волосы.  Ксана стояла, прислонившись  к ребру  открытых

дверей,  и  смотрела   на  бегущие  черно-синие,   снежные  дали.   Мы

приближались к Змиеву.

    В Змиеве стояло несколько поездов  с беженцами. Пути были  забиты.

Мы дожидались раскупорки уже второй день. Холодное тихое утро сползало

с насыпи.  Я  только  что  умылся  и  вытирал  лицо  черным  от  грязи

полотенцем. -  Поручик, дайте-ка!  - И,  взяв из  рук моих  полотенце,

Ксана пошла куда-то вдоль насыпи. - Ксана Константиновна! Куда?..  Она

обернулась и  только  махнула  мне  рукой. -  Девчонку  эту  лапать  я

запрещаю! - сказал я, вновь влезая в теплушку.- Эх вы, кобельки сучьи!

А ну, кто этой ночью к ней пробирался? - Не мы это, господин  поручик!

- Едоков показал глазами на  капитана-первопоходника.- Не наша каша  и

ложка не нам. Я щелкнул пальцем о  кобуру нагана. - Кто бы ни лапал  -

расправлюсь! Поняли?  Капитан,  стеливший под  волами  свежую  солому,

посмотрел на меня  и улыбнулся. Минуты  три мы молчали.  - Кто из  вас

этой ночью ко мне в мешки лазил? - вдруг спросил он, стряхивая грязь с

ладоней. Щелкнул  пальцем  о  кобуру.  Улыбнулся.  Я  уже  вылезал  из

теплушки. - Капитан!  - болтая в  воздухе ногами, ответил  я ему.-  Вы

можете сегодня же разгружаться... Вас не держат... Капитан  промолчал.

Серый полдень висел над далекими крышами Змиева. Я шел с Ксаной  вдоль

беженского эшелона. Двери теплушек были закрыты. Сквозь пробитые стены

торчали косые трубы. Трубы дымили. - Может быть, выменять мою шапочку?

- Оставьте, Ксана  Константиновна! -  сказал я, твердо  решив этой  же

ночью выкрасть у капитана-первопоходника немного сахару и обменять его

на хлеб.- Я что-нибудь да  надумаю. Подождите! Под теплушками  эшелона

валялась картофельная  шелуха.  Тощий  пес под  колесами  лизал  банку

из-под "Corned 'Beef'a".* Банка скользила по замерзшим шпалам.  Когда,

наконец, мы  подошли к  последней теплушке  эшелона, Ксана  раздвинула

двери, ухватилась  за пол  теплушки, поднялась  на мускулах  и  быстро

вскочила в вагон. Я последовал за нею. В теплушке было дымно и  жарко.

На чемоданах из красной и желтой кожи, друг возле друга, молчаливые  и

серьезные, как ученики в  школе, сидели беженцы  - мужчины и  женщины.

Разложив  на  прикрытых  салфетками  коленях  хлеб  и  сало,   беженцы

завтракали.  Посреди  теплушки  коптела  печь.  Над  ней  висело   мое

полотенце -  уже  выстиранное. -  Добрый  день! -  Закройте  двери!  -

сердито пробасил  вместо ответа  какой-то мужчина  в меховой,  высокой

шапке и вдруг  закашлялся, очевидно от  дыма. Кусок сала  с его  колен

упал на пол. -  Подождите!.. Ну что, высохло?  И, взяв мое  полотенце,

Ксана вновь соскочила на  насыпь. - Душно  там! Господи, как  душно!..

Она глубоко дышала, положив ладони  на маленькие круглые груди.  Вдруг

обернулась. - Знаете!.. Это, конечно,  глупо... Но я так боялась,  что

вы там...  просить будете...  Я засмеялся.  - У  сволочей?..  Ждите!..

--------------------- * Название мясных консервов (англ.).

    * * *

    - Капитан  мажет,  ядри   его  в  корень.   Видно,  далеко   ехать

собирается! - встретил нас за  вагонами ефрейтор Лехин.- Мешок  сахару

подарил. Ну, теперь лафа, господин  поручик!.. Едоков уже и в  деревню

побег. За хлебом... Через час мы  ели хлеб со сметаной. Вечером  вновь

двинулись в путь.

    Было темно.  Колеса  торопливо  стучали. Над  головой  медленно  и

лениво жевали  волы. -  Мама ничего  не говорит  .. Только  плачет...-

вполголоса рассказывала  мне  Ксана.-  Товарищи  Жоржа  говорят:  надо

мстить за поруганную интеллигенцию; через войну к миру,- говорит Жорж.

Ну, а Костя... Погоны,  шашка, шпоры. . Много  ли мальчику нужно!  Ему

кивни только! Ведь Костя на целых  полтора года моложе меня. Для  него

Деникин и  Фенимор Купер  - одно  и то  же. Вы  понимаете, поручик?  В

темноте я Ксаны не видел.  Не видя ее, мне  трудно было следить за  ее

словами. Мысли  почему-то путались.  - Если  б папу  не  расстреляли,-

продолжала  Ксана,-  мне   было  бы   гораздо  легче   во  всем   этом

разобраться... А так?.. А ведь я много думаю, поручик! Папа, братья  -

вы понимаете?.. Я  не могу  не думать!.. Одни  - это  красные, но  они

проходят мимо нас, стороной. А  если и останавливаются, то только  для

того, чтобы  вырвать  кого-нибудь из  наших  близких. Как  же  могу  я

подойти к ним  и узнать,  куда они  идут? Другие  - это  вы... Но  вас

тысячи, и все  вы разные... Потому  мне кажется: вы  никуда не  идете.

Только топчетесь... За что же  ухватиться, поручик? С одной стороны  -

(кто себе  враг?) -  ведь папу  расстреляли!.. С  другой...- я  видела

виселицы... Их было  двенадцать штук...  Кто себе враг!  - подумала  я

тогда про красных. Но  они меня не подпустили.  На дороге к ним  лежит

труп моего папы... И вы не подпускаете... Тоже... Между вами и мной  -

виселицы... Итак, нужно отступать... Но куда отступать, поручик? Ксана

замолчала. -  Вы слышите?  Вам  не смешно?  -  Говорите! -  кутаясь  в

шинель, сказал  я  тихо.- Где  там  смеяться!.. Мне  было  холодно.  В

пояснице ломило. На  минуту мне показалось,  что слова Ксаны  медленно

опускаются в темноту. - И  вот, вместо задач Шапошникова и  Вальцева,-

наконец снова дошли до меня  ее слова,- приходится решать другие...  и

тоже со  многими неизвестными.  И,  в конце  концов, разбив  голову  и

ничего не решив... Тяжелый звон,  качаясь, опять проплыл между мной  и

Ксаной. - Ксана! -  сказал я, очнувшись.  Колеса переставали гудеть  и

вновь стучали, торопливо  и сбиваясь. И  вдруг мне захотелось  увидеть

лицо Ксаны.  Вот сейчас  же, немедленно!  - Ксана!  Я вынул  папиросы.

Достал спички. -  Ксана!.. Спичка вспыхнула.  Озарила ее круглое,  под

черной шапкой и волосами чуть приплюснутое лицо. Я встретил ее  глаза,

задержал их в своих, но желтый мигающий свет вновь сорвался с  ресниц,

и лицо ее расплылось в  темноте. Ксана молчала. Я затянулся,  глубоко,

старательно,  но  дым  папиросы  показался  мне  холодным  и  горьким.

"Неужели я заболел?" -  подумал я, вновь  прислонясь к холодной  стене

теплушки.  ...   Медленно  жевали   волы.  Где-то   под  ними   храпел

капитан-первопоходник. - Вы  нездоровы, поручик?  - Ерунда,  Ксения!..

Знобит... Рука  Ксаны  отыскала мою  голову  и в  темноте  ласково  ее

гладила...

    - Знамо дело от  кого едут,  а куда вот  - и  неизвестно!.. -  Как

жизнь-то искроили,-  а!  Второй  солдат  выплеснул  из  котелка  белый

застывший борщ. - То  есть, до самого, как  говорят, до основания!  На

Изюмском  вокзале  стояли   5  беженских  поездов   и  эшелонов   3-го

Корниловского полка. Грязные, поросшие бородой корниловцы сидели возле

теплушек и,  разложив на  снегу снятые  гимнастерки и  френчи,  давили

вшей. Рядом с корниловцами, на другой стороне скользкого от  замерзших

нечистот коридора, стоял эшелон  курских беженцев. - Лиза!..  Господи,

неужели ты  не  понимаешь!.. Лиза!  Ведь  не до  удобств  теперь!..  -

Серж!.. Мой Серж!.. Я  больше не могу! Не  могу-у! Я шел к  начальнику

станции. -  Господи!.. За  что? -  опять приглушенно  донеслось  из-за

дверей   закрытой   теплушки.-   Господи!..   О,   наша    несчастная,

многострадальная, русская  интеллигенция!..  -  Ти-ли-бом,  ти-ли-бом,

повстречался я с жидком! - пел какой-то молодой корниловец, растягивая

разбитую и  трепаную гармонь.  ... А  на станции  - в  залах -  лежали

больные. Воздух в залах был сперт и душен. В разбитые окна дуло. - Эй,

ноги!.. Сторонись, ошпарю! - На полатях, что ль?.. - Господи!.. - Твою

мать, вдарю!..  И тут  же, сквозь  стон, крик  и ругань  -  бесконечно

долгое: - Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ить!..

    * * *

    - Ксения, к вечеру мы будем в Лимане. Счастливо. Не поминайте... -

Ти-ли-бом... -  Мы, Ксения,  двинем на  Славянск. Оттуда  на  Лозовую.

Думаю, на Лозовой мы найдем дроздовцев. - Ти-ли, ти-ли, ти-ли бом... -

Едоков, да подсоби же! - У меня уже не было сил без помощи  взобраться

в теплушку. - Поручик, я не могу бросить вас так... в таком состоянии.

- Глупости, Ксения! - ...  тили-бом,- оказался военком!.. ...  Ухватив

меня под мышки, Лехин и Едоков подымали меня в теплушку.

    - Понимаю, голубчики, понимаю!.. Как не понять!.. Да много  теперь

сахару этого!.. Все  везут!.. Нам бы  сатину, голубчики, аль  ситцу...

Дорого теперь  хлеб-то!.. И  снова поезд  отходил от  станции,  волоча

вдоль снежных канав полосы взрытого  ветром дыма. Наша теплушка шла  в

хвосте корниловского эшелона. Паровоз мы бросили - нечем было  топить.

Машиниста отпустили. Над  крышей теплушки бежал  ветер. Один из  волов

выдавил рогами  прогнившую доску  стены. Сквозь  пробоину валил  сухой

мелкий снег. Я  лежал на  полу. Кутался  в шинель.  Иногда бредил.  На

пулемете возле меня сидела Ксана. -  Поручик, я не оставлю вас...  Она

играла пулеметною лентой.  Вдруг встала,  подошла к  волу и  прижалась

щекой к его широкой шее. -  Не оставлю... никогда!.. За дверью  бежали

снежные дали... "Ксана!..- думал я.- Ксана!.. Милая!.." ... А в Лимане

мы расстались...

    Когда Ксана ушла,  капитан-первопоходник вдруг очень  обеспокоился

моим здоровьем. -  Нет, поручик,  здесь вы лежать  не можете...  Дует,

снег... А у вас  тиф... я знаю...  Я устрою вас  в теплушке с  печкою.

Хотите? Переговорю  с  капитаном Мещерским,-  мой  хороший  знакомый,-

вмиг... Хотите?  Он ушел,  и вскоре  меня отвели  в одну  из  теплушек

корниловского эшелона.  -  А  за пулеметы  не  извольте  беспокоиться,

господин поручик,- уходя  назад в нашу  теплушку, сказал мне  Едоков.-

Ну, значит,  до  следующей  станции.  Изведывать  будем...  Корниловцы

играли в карты.

    Умирают туберозы  На  моем  столе. Звезды  падают  как  сле-езы  В

дымно-синей мгле...-

    мягким баритоном пел штабс-капитан Мещерский, бравый корниловец, с

черепом на рукаве гимнастерки. Наконец эшелон рвануло...

    НОЧЬ В СЛАВЯНСКЕ

    - Несите! На вокзале не может не быть летучего отряда. Но  скорей,

не останьтесь, эшелон  сейчас идет...-  И, подойдя  к двери  теплушки,

штабс-капитан Мещерский  быстро  ее  раздвинул.  -  Ну!..  И  этого...

Поручик Бобрик,  лежащий  рядом со  мною  марковец, протяжно  и  глухо

застонал. Была ночь...  Когда меня несли  на вокзал, звезды  в небе  -

много звезд - кружились в глазах красными шариками. Руки свисали вниз.

Кисти болтались. Два  раза - за  разом раз,- точно  о тяжелые  мертвые

струны, ударились, отскочили  и вновь ударились  о что-то холодное.  -

Осторожно, рельсы! - сказал первый  солдат. - Вижу,- сказал второй.  -

Эх, и  ночь же!..  И вот  красные шарики  куда-то укатились  -  вдруг,

внезапно, точно  стрелки, сбежавшие  под гору.  Над глазами  закачался

желтый круг. "Лампочка..." - подумал я и почувствовал - вдруг,  сразу:

больше не качаюсь... Меня  положили на пол. -  Никаких летучек нет!  -

сказал первый  солдат. "Ефрейтор  Филимонов говорит",-  узнал я  голос

вестового штабс-капитана Мещерского. - Ну да ладно! - сказал  второй.-

Пусть полежит, Идем! "Филимонов! Эй, Филимонов!!" - хотел крикнуть  я,

сразу поняв:  меня бросают...  здесь  я умру!..-  но ни  крикнуть,  ни

сказать, даже  шепотом: "Филимонов,  эй, Филимонов!"  - я  не  смог...

Только поднял голову. Две солдатских спины уходили за дверь. За дверью

качалась ночь. В ночи  качались звезды. - Эй,  Филимонов! - крикнул  я

наконец и сразу же лишился сил. Голова ударилась о пол. Желтый  кружок

над дверью - красными, двойными, тройными кругами - вниз, кверху -  во

все стороны  расползся  по  темноте...  ...  Потом  принесли  поручика

Бобрика. Положили рядом  со мной. Говорить  я не мог,  не мог также  и

приподняться. Но  видел,  кажется, все  и  уже все  ясно  и  отчетливо

понимал. Солдаты  ушли.  По стенам  ползла  ночь. Мне  казалось,  тени

скребут известь стен, и известь осыпается. "Надо встать!..- решил  я.-

Надо ползти  к своим...  в  теплушку..." Уперся  о ладони.  Но  ладони

поскользнулись, разъехались. Я стал  падать - ниже... ниже...  ниже...

Когда я вновь  открыл глаза,  в зал,  крадучись и  озираясь на  дверь,

вошел Филимонов. Над поручиком Бобриком  он наклонился. - Не умер,  но

все одно помирает! - сказал он кому-то и взял поручика за ногу. На мне

были сапоги дырявые, и воровать их не стоило.

    * * *

    ...- Мама,  ты  знаешь?.. Мама,  не  я, другой  это!..  Не  нужно,

пройдем мимо!..-  И  вдруг,  громко:  -  От-де-ле-ние!..-  так  бредил

поручик Бобрик. "Встану!.. Нет, нужно встать!.." - думал я,  подползая

к стене. Поднял руки... Стена возле меня грузно качалась.

    Молодой рыжеусый  поручик  вертел в  руках  корниловскую  фуражку.

Волновался. -  Извольте воевать  с большевиками,  когда чуть  ли не  в

каждом  нашем  солдате  сидит  большевик!  Я  удивленно  взглянул   на

поручика. -  В  корниловце?  -  Ну  да,  в  корниловце!  Двух  часовых

приставили. К машинисту.  Двух. А они  оба - и  у всех под  носом -  с

машинистом вместе  как в  воду канули!  ... Рыжеусый  поручик уже  раз

десять приоткрывал дверь теплушки. -  А ну, что слышно?.. Сквозь  щель

дверей дул ветер. Язычок свечи на полу пригибался и бился, как в  поле

флажок линейного. Солдаты, раскинув руки, тяжело и хрипло дышали. -  А

ну, что слышно?.. Но в темноте,  за дверью теплушки, слышно ничего  не

было.  ...  Когда  часа  полтора  тому  назад  мне  удалось,  наконец,

подняться и выйти на  перрон, эшелон корниловцев  все еще готовился  к

отбытию. "Славянск" - прочел я над станцией и, медленно спустившись на

пути, пошел, качаясь, к эшелону.  Но нашей теплушки в составе  эшелона

уже не было. Я просунул голову  в дверь ближайшего вагона. -  Скажите,

здесь дроздовцы были... с пулеметами?.. Рыжеусый поручик, гревший руки

над круглой печуркой,  небрежно мне  козырнул. - Были,  но остались  в

Лимане... С волами, кажется?.. - И с волами... Да... А зачем остались?

Послушайте? Рыжеусый  поручик  развел руками:  -  А я  знаю?  -  Потом

наклонился ко  мне. Взглянул  в самое  лицо.- Э-э-э!..  Да вы  больны,

поручик? - Я залезу  к вам... Можно? -  Залезайте!.. ..."Все равно!  -

решил я.- Пусть  давятся!" В углу  теплушки не дуло.  Мне было  тепло.

Вылезать из-под шинели не  хотелось. "Все равно... Черт  с ним!.. И  с

наганом... И с  Мещерским... И  с Филимоновым..."  На мне  не было  ни

пояса, ни нагана.

    * * *

    - Черт дери! Извольте  воевать с большевиками,  когда в  каждом...

Рыжеусый поручик  сидел на  "Максимке". В  ногах у  него уже  догорела

свеча. Солдаты  все  еще спали.  Но  вот  пламя свечи  упало  набок  и

тревожно  забилось.  На  уровне  пола,   в  дверях,  вдруг  с   вихрем

распахнувшихся, выросла  чья-то голова  в  густой папахе  из  заячьего

меха. -  Здравия  желаю,  господин полковник!  -  Слушайте!  Очевидно,

полковник встал на носки,- голова его поднялась над уровнем пола. - Вы

студент? Привстал и  рыжеусый поручик. -  Так точно! -  Путеец? -  Так

точно! -  Практикантом  ездили? -  Раза  три приходилось!  -  Отлично!

Отправляйтесь немедленно к командиру полка и заявитесь. - Но, господин

полковник, я давно уж... Но заячья папаха полковника уже качнулась  за

дверью. -  Не  можем  стоять,  поручик!  Промедление  смерти  подобно!

Как-нибудь, а ехать нужно! - из темноты прогудел его голос. -  Значит,

вы едете? -  Едем. - Прощайте!  Я должен поджидать  своих! И, все  еще

шатаясь, я  медленно  пошел к  вокзалу.  Над вокзалом  тянулась  узкая

полоска зимней  зари. Последний  путь, по  счету четвертый,  находился

далеко от вокзала. Утро долго не прояснялось, и корниловцы,  бродившие

около эшелона, казались мне серыми  пятнами. Вдоль вагонов, по  песку,

присыпанному мелким снегом, текло  утро. Оно переползало через  пустые

поезда, угрюмо стоявшие на  первом, втором и  третьем путях; в  желтых

снежных полях за путями расползалось, сгребая тени из-под круглых, как

курганы, сугробов. Низко  в небе,  цепляясь за голые  ветви лип  возле

станции, висели рыжие  тучи. На  платформах было  пусто. Около  дверей

валялась брошенная шинель.  В зале 3-го  класса, обвешанном  плакатами

ОСВАГа, лежали солдаты.  Над дверью  качалась электрическая  лампочка.

Лампочка горела,  но  уже  не светила.  Среди  тифозных,  ближайшим  к

дверям, лежал поручик Бобрик. Поручик  Бобрик все еще бредил. ...  Уже

не серое - желтое ползло над шинелью в дверях утро. Пробежавший  ветер

открыл дверь. Побежал  вдоль платформы. За  платформой стояли  поезда.

Паровоз корни-ловского эшелона уже  дымил, и уже  не бродили -  бегали

возле красных теплушек солдаты.

    И вот через шинель в дверях - утру навстречу - пополз на платформу

поручик Бобрик. ... Пути и еще пути. Очевидно, поручик Бобрик не видел

поезда, около которого суетились корниловцы. Поручик Бобрик, очевидно,

ничего не видел: ему на самые брови сполз козырек бело-черной фуражки.

Пути  и  еще  пути...  -  Эй,   сюда!  -  крикнул  я  хрипло.   Прошел

железнодорожник. Скрылся. Прошел солдат. -  ... твою мать! Холодно!  -

скрылся... - Эй, сюда! Мелкий снег побежал по доскам платформы.  Замел

следы солдата  и  железнодорожника.  Добравшись  до  четвертых  путей,

поручик Бобрик медленно опустился на бок, потом опрокинулся на  спину,

дернулся и замер. ... Падал снег. Снежинка, прилипшая к губам поручика

Бобрика, не таяла. Не таяла и снежинка на его ресницах. По рельсам, на

которых лежал поручик Бобрик, медленно шел поезд. Паровоз вел рыжеусый

поручик. Я видел,  как поручик задергал  плечами и перегнулся  вперед.

Потом он вновь выпрямился. ... И поезд прошел.

    Мороз крепчал. Я  лежал в уборной.  Там было теплее.  К полдню  на

квадратное окно уборной  легли лучи  солнца. Потом  на стекло  набежал

оранжевый дым.  Я вышел  на платформу.  К Славянску  подошел эшелон  с

курскими беженцами. - Господин поручик! Господин поручик! - Лехин?  За

Лехиным, размахивая котелком, бежал Едоков.

    * * *

    - И шумели ж мы, господин поручик! - рассказывал Едоков.- Господин

капитан нас  даже  пристрелить  грозились. Если  б  знать,  так  разве

допустили б до  этого. Что-о быков!  И сахар продал  - все!  Известное

дело, один мешок мы припрятали, а как же! - Да ты по порядку!  Наконец

Лехин рассказал  мне  о происшедшем.  Когда  в Лимане  меня  отвели  в

теплушку к корниловцам, капитан-первопоходник отцепил от эшелона  нашу

теплушку. Он  ждал  мясников,  которым  продал  волов,  и  лабазников,

которым продал сахар. - Уж  такой человек... несговорчивый! -  вставил

Едоков. - Спекулянт! - пробасил Акимов.  - А кто же, ядри его  корень!

Лехин выгребал  ногою навоз  из  теплушки. К  вечеру  того же  дня,  с

поездом, нагруженным  снарядами,  мы  двинулись  на  Бахмут,  где,  по

полученным сведениям, стояла хозяйственная  часть нашего полка.  Через

два дня, вместе  с нею, мы  были в Харцызске,  где и дождались  нашего

полка,  который,  оставив  линии  Южной  железной  дороги,  пошел   по

Ростовскому направлению. К Ростову  стягивалась и вся  Добровольческая

армия, во  избежание, как  говорилось в  полку, разрыва  фронта  между

Донским корпусом и нами. И еще в полку говорилось о предстоящих  боях.

Мы готовились.

    ИЛОВАЙСКОЕ - ТАГАНРОГ

    Прошло  несколько  дней.   Дроздовский  полк  двигался   эшелоном.

Пулеметный взвод я сдал поручику Савельеву, пулеметчику, присланному к

нам из офицерской роты, и вновь  принял свой 2-й взвод. Чувствуя  себя

все еще  слабым, я  почти не  выходил  из теплушки.  - Нартов,  а  что

подпоручик Морозов делает? - У себя он, господин поручик, при  взводе.

Тут же  в теплушке  лежал Зотов.  Зотов приподнялся.  - Они,  господин

поручик, в расстроенных чувствах. На всех словно из подворотни  глядят

и бородой зарастают. - Позови его, Нартов! Подпоручик Морозов  садился

рядом со мной и, сдвинув брови,  часами смотрел на огонек печурки.  За

время моего скитанья он, действительно, оброс густой, русой бородою. -

И черт  с ней!  Пусть  растет!.. Где-то,  кажется  еще, не  доходя  до

Лозовой, на Алексеевке,  он видел  жену и  вновь потерял  ее в  потоке

беженцев. Она осталась за  линией фронта. Зная об  этом, я не  задавал

ему никаких вопросов. ...  А в вагоне  рядом пьянствовал поручик  Ауэ.

Говорят, он лежал на полу и, дико ругаясь, дрался с пустыми бутылками.

В теплушках роты он не показывался. Иногда на остановках к нам забегал

штабс-капитан Карнаоппулло. Усы  его были растрепаны.  Веки опухли.  -

Ка... ка... каторые здесь?.. - Идите, капитан, идите с богом!  Которых

здесь нету...  И опять  -  свистки. Казалось,  эшелоны  перекликаются.

Растягиваясь от  станции  до станции,  один  за другим,  они  медленно

двигались по пути к Таганрогу. По дорогам около путей тянулись  обозы.

Без конца.  Шли  беженцы,  воинские  части,  просто  дезертиры.  Когда

эшелоны останавливались, бесконечные, черные цепи этих людей бросались

к нашим  вагонам. Их  встречали бранью,  прикладами, иногда  -  огнем.

Эшелоны были переполнены.

    - Ил-л-ловайское!.. Были  уже сумерки.  Идущий перед  нами  эшелон

сбрасывал под откос несколько разбившихся в пути теплушек. - Потому  и

задержка... Поезд там перецепляют,- сообщил Алмазов, разжалованный  за

дезертирство унтер-офицер-алексеевец, недавно пойманный и  назначенный

к нам в  роту. Он  сел на пол  теплушки, достал  из-за голенища  кусок

сала. - Набегай, кто охотник!.. За дверью кто-то бранился.

    Из Румы-ни-и по-хо-дом Шел Дроздовский слав-ный полк! -

    пел кто-то в теплушке ротного. -  Пожрать бы! - Жри!.. Все  одно,-

одному мало!.. ... А меня вновь знобило.

    * * *

    - Свечников!..   Штабс-капитан   Карнаоппулло   раздвинул    дверь

теплушки. - Свечников, сюда!.. Свечников вскочил. - Дай!.. - Чего дать

то?.. - Сала дай. И, взяв  у Алмазова второй ломоть, Свечников  быстро

выскочил из теплушки. - Свечников, куда?

    ... Но геро-о-ев за-ка-лен-ных Путь далекий не страшил...-

    тянул кто-то у ротного. Через  минуту Свечников вновь вернулся.  -

Что? Опять,  брат,  за  салом?..  - К  черту  твое  сало!  Он  схватил

винтовку. - Ишь  побежал!.. Пятки  сверкают!.. -  И куда  это?.. -  Не

запирай, Нартов. Подожди! Выйти нужно.  Я подошел к двери и  спустился

на притоптанный снег около вагонов...  За канавами, по обеим  сторонам

путей, в высоких и замерзших камышах протяжно и с надрывом выл  ветер.

Вдоль вагонов бежал снег, хлестал по  ногам и трепал полы шинели.  Над

снегом  валил  мерзлый  пар  с  паровозов.  -  Веди!  Веди  в  камыши!

Спускайся!.. От классного вагона командира полка шла группа солдат.  -

Веди!  Веди  его,   серого!  -   кричал  штабс-капитан   Карнаоппулло,

подталкивая в  спину какого-то  рослого солдата  в бурке  -  очевидно,

казака. Другого, в  круглой рыжей кубанке,  прикладом по затылку  гнал

Свечников. Темнело... Высокий черный камыш грузно качался над  снегом.

- Зима, а степь дышит! - сказал кто-то рядом со мной. Потом  вздохнул:

- "Мчатся тучи,  вьются тучи..."  А помнишь, Игорь?..  И вдруг  из-под

камышей - вверх - рванулись три коротких выстрела...

    * * *

    - Да за что?  - Да  честь не  отдали! На  Свечникове была  круглая

рыжая кубанка. Он поставил винтовку в угол теплушки и сел, вытянув  на

полу ноги. - Честь не отдали?.. Кому это?.. - Его  превосходительству.

- Кому?.. - Его  превосходительству генерал-майору Туркулу.  Свечников

распустил пояс. Прислонился к  стене. - Уж  раз, думают, кубанцы,  так

добровольческому  командованию  и  чести  не  нужно...-  И,   подобрав

подбородок под ворот шинели,  он солидно откашлялся.  Кубанка - не  по

голове ему  - съехала  на  самые уши.  -  Свечников, закрой  двери!  В

теплушку врывался  холодный  воздух.  -  Свечников,  тебе  говорю!  Но

Свечников с пола не поднялся. -  Закрой-ка дверь! - кивнул он  головой

Нартову. -  Встать! -  закричал я.-  Встать, твою  мать в  клочья!  И,

схватив Свечникова  за плечо,  я швырнул  его к  двери. Рыжая  кубанка

покатилась в угол. Звякнула, ударив  штыком о печурку, упавшая на  пол

винтовка. И вдруг  - "...  чать!" - хриплым  воем метнулось  к нам  из

соседней теплушки. "Мол" - и опять: - "чать!.." "Молчать!" -  Выстрел.

... Под  вагоном  клубился  снег.  Мерзлый  пар  бил  в  лицо.  Я  уже

карабкался в теплушку ротного.

    Вдрызг  пьяный  ротный  сидел   на  полу.  Его  гимнастерка   была

расстегнута. Он размахивал наганом. - За-ст-р-е-лю! Н-н-ни... ни шагу!

Над смятою буркой в углу теплушки стоял с шашкою в руке  штабс-капитан

Карнаоппулло. С его рассеченного лба капала кровь. Подпоручик  Морозов

стоял под  другой  стеною.  В  руке  он  держал  пустую  банку  из-под

консервов. Глаза  его,  обыкновенно  голубые,  серым,  стальным  огнем

метались под  свисающими бровями.  -  Об-жаловать? -  кричал  ротный.-

Мол-чать!.. Да я  тебя, твою мать,  проучу, твою мать!..  В моей?..  в

моей роте?.. жалобы?..  Р-р-р-разойтись, барбосы! И  чтоб... к  матери

бурку! В барахло врастаешь, боевых  цукать, грек синерылый?! И,  вдруг

поднявшись, ротный  всем  телом  качнулся  вперед.  Бурка  из-под  ног

штабс-капитана полетела в  открытую дверь. -  Благодарю вас,  поручик!

Подпоручик Морозов бросил банку, вытянулся и отдал ротному честь.

    * * *

    - ... И  на ком?..  На ком  злобу сорвал?  Я провожал  подпоручика

Морозова в теплушку  его взвода.  - На  ком?.. подумайте?!  Подпоручик

Морозов молчал.  Устало водил  глазами. -  Да ты  рассуди только...  И

вдруг я замолчал, вспомнив о Свечникове... Вдоль теплушек бежал ветер.

Мерзлый холодный пар ложился  на крыши. По дороге  в степи шли  черные

обозы. В небе плыли звезды. А меня вновь качало со стороны в  сторону.

- По  вагона-а-ам!.. Все  так же  спокойно плыли  звезды. Я  видел  их

сквозь щель неплотно задвинутых дверей, за которыми, сползая во  мглу,

гудели под ветром все те же степи. Мне было и душно и холодно.  "Опять

заболел! Второй  приступ... Тиф  или  малярия?" -  ... А  поручик  его

банкой тогда... По мордальону... Тут капитан...- смутно ловил я  голос

Нартова. - ... И говорит  мне, значит, вольнопер этот,- рассказывал  в

другом углу рядовой Зотов.- И говорит, значит... Садовник тогда бывает

изменником, когда он  продает настурции...  - Чего  продает-то? -  Нас

это, русских, Турции, значит...  - А ежели  Германии? - Дурак...  Ведь

про цветы это сказано! - Про цве-ты-ы? Мудрёно чтой-то! А как,  Зотов,

насчет большевиков, нет ли случайно?.. - Насчет большевиков как  будто

и нету...  ... Быстро,  быстро плыли  в темноте  звезды. Меня  уже  не

знобило. Скоро и колеса перестали гудеть...

    Эх, в Таганроге, Э-эх, в Таганроге, В Таганроге, Да в Таганроге Да

та-ам случи-и-лася-а беда .

    Я открыл глаза.  Возле дымящейся печки  сидел Зотов. Жалобно  пел,

закрыв глаза. Больше в теплушке никого не было. - Зотов! Зотов оборвал

песню. - В Таганроге мы, господин  поручик. Ну как, полегчи-ло?.. А  и

здорово промаялись!  Два дня  ломало.  Не встать,  думали... -  А  где

взвод, Зотов? - Взвод в  городе, господин поручик, весь батальон  там.

Добра, говорят, поставлено! Я закрыл глаза.

    Эх, та-ам уби-ли, Эх, та-ам убили

    * * *

    - Разойтись. Без винтовок, перегруженные скатками кожи, влезали  в

теплушку солдаты.  - Ну  и кожа,  ребята!  - Вот  выйдем на  Ростов  -

загоним... Там, говоря-ат, цена!.. - Цена, говорят?.. Не тебе в карман

деньги, чухна! Не тронь!  Да не тронь, говорю!  Оставь! - А в  морду?!

Огурцов и обруселый  эстонец, ефрейтор Плоом,  вырывали добычу из  рук

друг у друга.  Под дверью  теплушки стоял  Алмазов. Я  видел лишь  его

засыпанную снегом фуражку и  над ней ржавый,  убегающий вверх штык.  -

Шлялась туда-сюда,-  рассказывал  Алмазов.-  Как  видно,  нищенка,  да

малахольная к тому  же... Ну,  мы и прихватили...  Идем, Свечкин,  что

ли!.. В третьем  она сейчас. Здоровая,  всех выдержит... Там  уже и  в

затылок становятся...  Ты как  насчет этого,  Свечкин? А?..  -  Ладно,

идем! Мы что,  рыжие?.. ...  Когда, уже  под вечер,  наш эшелон  вновь

рвануло и,  мерно покачиваясь  и  подпрыгивая, покатились  по  рельсам

теплушки, я приподнялся на  локтях и выглянул  за дверь. Под  насыпью,

прямо на снегу, там, где  грудами валялись разбитые водочные  бутылки,

широко   раскинув   ноги,   с   жалкой   улыбкой   на   лице,   сидела

дурочка-нищенка. Ветер  трепал ее  разорванное платье.  На  непокрытую

голову падал снег.  А из  открытых дверей теплушки  ротного со  звоном

летели все новые и новые бутылки.

    ПОД РОСТОВОМ

    - Как кроты какие!.. Как ночь, так вылезаем... Было темно.  Желтая

низкая луна,  не  подымаясь  выше частокола  вкруг  маленькой  степной

станции,  косыми  лучами  тянулась  под  колеса  теплушек.  Наши  тени

скользили длинными полосами. На рельсах они ломались. - И опять  же...

не к добру это!.. Если лик у месяца желтый,- значит, к неудачам... - К

морозу! - коротко ответил Зотову  Огурцов. В степи за станцией  стояли

танки.  Возле   дороги,   сверкая   медными   трубами,   выстраивалась

музыкантская команда. - Как странно...  желтая ночь! - подошел ко  мне

подпоручик Морозов. Потом указал на танки. - Смотри! Точно черепахи на

песке... В это время  музыканты грянули бравый марш.  - Ура! -  кричал

генерал Туркул, верхом на коне обгоняя роты.- Ура! Не сдадим,  ребята,

Ростова! - Ура!  - перекатывалось уже  далеко перед нами.  "Офицерская

кричит..." - подумал я, и вдруг, чтоб сбросить тоску, все туже и  туже

сворачивающую нервы,  поднял винтовку  и закричал  тоже -  неистово  и

громко, как о спасении: - Ура-а-а!.. Но никто не подхватил. Было тихо.

Только ротный подсчитывал шаг. - Ать,  два!.. Ать, два!.. А далеко  за

спиною, встречая 2-й полк, все так же бравурно играли музыканты...  Мы

шли на Чалтырь.

    Жители Чалтыря, богатые армяне, приняли нас не радушно.  Очевидно,

боялись нашего скорого  отступления, а  за ним и  расправы со  стороны

большевиков.  -  Эх,  была  бы  кожа!..-  вздыхал  кто-то.-  Всего   б

раздобыли!.. Но кожа осталась в вагонах.

    - Нэ  понымаю!..  Зачэм  на  арманской  зэмлэ  воевать!  -  ворчал

хозяин.- Нэ понымаю,- казак дэротся, болшевик дэротся, скажи мнэ, душа

мой,  развэ   армэнын   дэротся?  За   окном   громыхала   артиллерия.

Переваливаясь, проходили  танки. Вошел  Нартов. -  Окопчики,  господин

поручик, видели? Да  все ни  к чему  это... Там,  значит, и  проволока

понавалена. А  укреплять-то когда  будем? И,  поставив винтовку  около

двери, он  подошел  к  склоненной  над  печкой  хозяйке.  -  Ну,  как?

Готово?.. - Нэ готово! - ответил  за жену хозяин.- Вот ты скажи  мэнэ,

душа мой,-  казак дэротся,  болшевик дэротся...  - Отстань!  Ну,  как,

готово? Хозяйка  варила  борщ.  -  Здравствуйте,  господа!  И  поручик

Савельев  остановился   в  дверях,   стряхивая   снег  с   шинели.   -

Здравствуйте!.. Вот  и сочельник!..  А бывало,  помните?..  Подпоручик

Морозов поднял голову... - Бросьте, Савельюшка, и без того... тошно! -

Нэт, ну скажи мэнэ  толко, душа мой, развэ  армэнын дэротся? -  Брысь,

кот черный! Мурлычет тоже! Ночью мы спали не раздеваясь. Бой завязался

только на второй день праздника. - Меня вновь знобит,- еще перед  боем

сказал я подпоручику Морозову.- И слабость... - Перетерпи. В лазаретах

хуже. Там сотнями  мрут. Я взял  винтовку. ... Солнце  светило ярко  и

радостно. Резкие синие тени длинными полосами тянулись вдоль  оврагов.

Они подползали под ежи и колючую проволоку, запутанную и ржавую,  безо

всякой цели брошенную на снег. -  Цепь, стой! Мы вышли на бугор.  Цепи

красных наступали на Чалтырь с трех сторон, стягиваясь к четвертой - к

югу, где думали, очевидно, сомкнуться. Южные подступы защищал  генерал

Манштейн. В  цепи была  рассыпана, кажется,  вся Дроздовская  дивизия.

Генерал  Витковский,  дивизионный,  верхом  на  вороной  кобыле,  едва

успевал за  Туркулом.  -  Офицерскую роту!..  О-фи-цер-ску-ю  сюда!  -

кричал Туркул, размахивая блестящим на солнце биноклем. Что-то  хрипло

и невнятно кричал и генерал Витковский.  - И чего тужится! Сидел бы  в

хате, старый  хрен! -  гудел лежащий  за мной  ротный.- Туркул  и  без

него... Прицел десять!.. И без него Туркул справится...  Двенадцать!..

К полдню красные вновь подползли и густою цепью двинулись на  Чалтырь.

- Черт бы их,- мухи!..-  сплюнул ротный, доставая папиросы. Закурил  -

Хотите? -  Потом привстал.-  Хо-ти-те? -  размахнулся и  опять  бросил

портсигар уже  подпоручику  Морозову.  - Барбосы!  -  Пригнулся.  Пуля

сорвала его  правый  погон. Гудела  артиллерия.  Наша била  по  цепям.

Красная - по деревне. - Скажи мэнэ, душа мой, зачэм на армянской зэмлэ

дэрутся? -  крикнул, засмеявшись,  Мартов, когда,  прогудев над  нашей

цепью,  над  крайней  хатой   Чалтыря,  опять  разорвался  снаряд.   -

Карнаоппулло! Карнаоппулло!  -  махнул рукой  штабс-капитану  ротный.-

Скажи мэнэ, душа мой,  зачэм ж... и на  солнце зреешь? Сме-ле-е!..-  И

вдруг он  вновь  оборвал  смех короткой  командой:  -  Прицел  восемь!

Часто!.. "Скорей  бы!.." -  думал я,  чувствуя все  большую  слабость.

Уткнулся лицом в снег. "Скорей  бы... Встать... Пойти... Все  равно...

Все равно..."  А  пулеметы  красных  трещали все  чаще  и  чаще.  Пули

скользили под  сугробы и  брызгали осколками  звонкого льда.  Пронесли

новых раненых...  - Господин  поручик,  господин поручик!..  Я  поднял

голову. Два санитара, ухватив Едокова под мышки, вели его к  окопчику,

где, разложив на снегу  индивидуальные пакеты, сидел ротный  фельдшер.

Из его  окопчика -  в  тыл -  волочили  уже перевязанных.  Снег  возле

окопчика  был  красным.  -   Господин  поручик!..  Господин   поручик,

про-ще-вай-те!.. Едоков улыбался. А под  ногами у него звенели  острые

осколки льда... К вечеру цепь подняли. - Ура-а-а!.. В лицо бил  ветер.

- Ура, танки пошли!.. Я тоже вскочил, пробежал несколько шагов и вдруг

повалился. -  Ранен! -  крикнул надо  мной кто-то.  - Ура-а!..  - -  -

ааааа-а! - неслось уже далеко над степью. И  все тише и тише: - - -  -

аааааа!..

    Очнулся я в санях. Над самым моим лицом дышала морда лошади идущих

за нами саней. Над ее головой,  высоко в небе, метались красные  языки

пламени. На фоне огня уши лошади казались острыми и черными. Почему-то

мне стало страшно, и я отвернулся. - А!.. Наконец-то!.. В санях  рядом

со мной, прислонясь  к ободням, сидел  подпоручик Морозов. Левая  рука

его была  подвязана. Башлыком  поверх шаровар  была перевязана  и  его

левая нога. - Очнулись,  господин поручик? - Едоков,  и ты?.. - А  как

же!.. Тело мое  ныло. -  Господа, я ранен?..  Тоже?.. -  Никуда ты  не

ранен... Лежи уж!.. Где-то, верст  за пять гудела артиллерия. Ближе  к

нам, то  и  дело  прерывая стрельбу,  работал,  заикаясь,  пулемет.  -

Подпоручик Морозов, где мы? - В ротном обозе... - Нет, что за город? -

Ростов. Сдаем...  Над  крышами  побежало  пламя.  ...  Потом  я  вновь

проснулся. -Новочеркасск, говорят, пал...- рассказывал мне  подпоручик

Морозов.- Думаю,  оттого  так спешно  и  драпали... А  спасибо,  брат,

Зотову скажешь,- он тебя вынес. - А многих ранило? - Да... Порядком!..

- А Нартов?.. - Да лежи уж! - Нет, я не лягу! Слушай, что с  Нартовым?

- Да говорю,  лежи ты!..  Подпоручик Морозов отвернулся  и на  вопросы

больше не отвечал.

    По темным улицам бежали люди... Маленькая сестра на санях за  нами

вдруг приподнялась и замерла, перегнувшись. - Смотрите, смотрите!.. На

фонарях, перед  каким-то зданием,  кажется, перед  театром,  болтались

длинные и как доски плоские фигуры. За ними, на стене театра,  дробясь

и ломаясь  о подоконники,  маячили их  красные от  рваного огня  тени.

Маленькая сестра в санях за нами упала на солому. - Раз, два,  три...-

считал Зотов.-  Пять...  Восемь...  Это были  местные  большевики,  на

прощанье повешенные  генералом Кутеповым,  принявшим командование  над

сведенной в корпус Добровольческой армией.

    Мы уже перешли Дон. К Батайску стягивались донцы, мы, добровольцы,

и еще не ушедшие  с фронта кубанские части.  Было холодно. Я лежал  на

санях, прикрытый  соломой,  какими-то  тряпками  и  латаными  мешками.

Раненный в руку и в бедро  подпоручик Морозов лежал рядом со мной.  От

инея  борода  его  стала   белой,  брови  замерзли  и   оттопыривались

сплошными, острыми  льдинками. Наконец,  только утром  второго дня,  я

узнал у  него о  судьбе  Нартова. При  отступлении, когда  наши  танки

почему-то остановились и сбитые  шрапнелью цепи стали спешно  отходить

на Чалтырь, Нартову отсекло подбородок. - Весь в крови, Нартов  падал,

вскакивал, опять падал...  Хватал Алмазова, Свечникова  хватал... -  А

санитары?.. -  А  санитары?..- Подпоручик  Морозов  безнадежно  махнул

рукой.- Ну вот!.. Меня  волочил Горшков, тебя -  Зотов, а остальные  -

сам знаешь!.. Ну, и остался!..

    Волнами бегущего  снега хлестал  по  сугробам ветер.  Мы  медленно

спускались с пологого холма,- очевидно, к речке. Из-под снега  торчали

косые  перила  полузаброшенного  моста.  Упав  на  ось  расколовшегося

колеса, на мосту стояла  брошенная походная кухня. Солдаты  подхватили

ее на плечи, приподняли и сбросили под перила.

    - Трогай! - А вы придвиньтесь, господин поручик. Теплей будет... -

Подожди, Едоков. Я приподнялся. - Плоом, поди-ка сюда! Эй! Отставший с

г взвода  ефрейтор  Плоом  остановился. -  Где  Алмазов?  -  Алмазова,

господин поручик, в  роте уже  нет. Убег Алмазов.  - Тогда  Свечникова

позови. - И  Свечникова нет. Никак  нет!.. Говорят, замерз  Свечников.

Отстал и свалился... Так  точно, господин поручик,  под утро еще...  С

ним Огурцов был. Тот покрепче,-  добрел все же. А Свечников...-  много

ль в нем силы! Один форс только!..  И Плоом отошел от саней. Когда  мы

спускались с моста,  головные сани  уже вновь въезжали  на холмик.  На

подъеме холма, торча оглоблями во все стороны, длинными рядами  стояли

брошенные сани.  Промеж  саней, редкими  вкрапинками,  чернели  трупы.

Ветер крепчал... - Не за-е-з-жай!..  Дальше!.. В окнах халуп света  не

было. Неясно, сквозь тьму белели на воротах мелом нарисованные кресты.

- Меня,  ребята,  крестом  не  спужаешь!  В  одну-то  хату  я  забег,-

непременно!  -   рассказывал  кому-то   раненный  в   руку   ефрейтор,

соскочивший  с  соседних  саней  за  нами.-  Молока,  думал,  достану.

Ка-а-кое молоко!.. Вошел я и спичку зажег,- темь по тему, дух спертый.

На полу старик и баба лежат. Не дышат, мертвые, видно. А над ними дитя

копошится... Ну,  тиф, значит!  Правильно!..  Э-эх, растуды  их  кровь

душу-мать!.. И ефрейтор стал кружиться и подпрыгивать, ударяя о  бедро

здоровой рукой. Лошади, вытянув  шеи, дышали хрипло  и коротко, как  в

летний зной - собаки.

    Через два дня, уже в  Батайске, откуда 1-й Дроздовский полк  вновь

выступил на северо-восток, к Манычу, меня вместе с другими больными  и

ранеными погрузили на сани и повезли на Кущовку. Подпоручик Морозов  с

нами не поехал.  Оба его ранения  были не серьезны,  и он остался  при

хозяйственной части. - И правильно делает! - прощался со мной  поручик

Ауэ.- В лазаретах - тиф. Сдохнет. Ну, прощайте... Я кивнул; ответить я

не мог: меня вновь скрутило.

    ХУТОР РОМАНОВСКИЙ

    В вагоне IV  класса -  на полу, на  скамейках и  высоко под  самым

потолком, на  полках для  багажа -  лежали больные  Я лежал  также  на

полке. Было  душно  и жарко.  Взбросив  руки  вверх, я  водил  ими  по

холодным крашеным доскам потолка. Доски  были влажные. "Воды бы!.."  В

вагоне качалась  тьма.  Кто-то на  полу  шуршал соломой.  Потом  долго

звякал ручкою ведра,  воды в котором  давно уже не  было. Против  меня

лежал бородатый ротмистр. -  Рас-рас-расшибу! - кричал он,  размахивая

руками. Вот приподнялся.- Рас-ш-шибу! - и вдруг грохнулся вниз на пол.

Гудели колеса. За окном бежали огни Тихорецкой... Санитарный поезд шел

на Армавир.

    Подо мной, на замерзшем окне брезжил свет одинокого фонаря.  Поезд

стоял. - "Кавказская",- сказал кто-то и смолк. В тишине стало  слышно,

как стонут тифозные - на полу, во всех углах, на скамейках и полках...

Стон сливался, и мне уже казалось  - стонет один человек, и стон  этот

то подымается под самый потолок, то вновь опускается, точно глухой гул

волны за стеной  каюты при  качке парохода. Я  осторожно спускался  на

пол, цепляясь за  доски ослабевшими пальцами.  - Братушка!.. Уж  будь,

братушка, снисходительным!..  И  мне,  братушка, коль  сил  хватит!  -

просил молодой фейерверкер  с нижней скамейки,  протягивая мне  пустую

бутылку.- Запеклось... и нутром, братушка,  сгораю... Да слышь ли,  о,

госпо... На полу барахтался упавший  с полки ротмистр. Хватая меня  за

колени, тянулся ко мне  поднятой вверх бородой: -  Ты!.. ты!.. ы!..  А

стон в вагоне плавал  и качался. ...  Рука скользнула по  обледеневшим

перилам. Холодный, резкий ветер забежал под ворот рубахи, вновь качнул

меня к  вагону, потом,  хлестнув в  лицо волосами,  сбежал с  плеч  и,

прыгая по шпалам,  погнал снег  под ногами.  Я остановился,  оглянулся

вокруг себя  и медленно  пошел  к черной  башне водокачки.  Идти  было

трудно. Под  ногами  ломался  лед. Ноги  разъезжались.  "Вот  дойду...

Сейчас вот!.."  Низкая,  медно-красная звезда  плыла  над  водокачкой.

"Сейчас вот!.."  И  вдруг  за спиной  что-то  тяжело  звякнуло,  потом

загудело. Я обернулся и, в отчаянии, швырнул бутылки об рельсы.  Глядя

на меня  буферами последнего  вагона, мой  санитарный поезд  уходил  в

темноту. ... Медно-красная звезда стала золотой. В бассейне  водокачки

она отражалась острым зигзагом,- по воде бассейна бежала мелкая  рябь.

Опустив голову  на  колени, я  долго  сидел, прислонившись  к  мерзлым

кирпичам. Надо мной  с трубы водокачки  белой, завитой бородою  свисал

лед. Под рубашкой бродил  ветер. Он то вздувал  ее, то вновь трепал  о

тело. "Надо встать!" - решил я наконец. И поднялся, качаясь.

    На полу зала лежали тифозные.  Мертвые лежали среди них же.  Глаза

мертвых были  открыты,  вытянутые  по  швам  руки  повернуты  ладонями

вверх... Широко загребая, тифозные  медленно водили поднятыми  руками,

точно пытаясь  куда-то  выплыть.  Руки скрещивались,  падали  и  вновь

подымались. Изредка подымался и кое-кто из тифозных, долго, не моргая,

смотрел  на  электрические  лампочки  под  потолком  и  вновь   падал,

повертывая вверх ладони. Я добрался до стены. Лег. Закрыл глаза. -  Не

шарь!.. Да не шарь, прошу-у!..-  прохрипел кто-то возле. Я сунул  руки

под рубаху. Под рубахой было тепло.

    - Послушай!.. Да  и  я ведь...  Эй,  послушай! -  Оттяни,  говорю,

лапищи!.. Много найдется!.. - Да послушайте!.. - Твою мать! Сказано!..

И санитары прошли мимо. Они подбирали лишь тех, на ком были погоны  со

звездочками. На мне  не было  ни шинели, ни  гимнастерки, ни  фуражки;

офицера во мне  узнать нельзя было,  и потому меня  также оставили  на

полу. - Душегубы!..- Мой сосед-кубанец глядел вслед санитарам мутными,

как после  пьянства,  глазами.-  Узнают ще,  душегубы  -  вот  прыйдут

красные!..- Он приподнялся  и поднял кулаки.-  Уз-на-ют ще, почем  пуд

лыха!..  -   Сестрица!..   Да   сестрицу-у   б!..-   плакал   за   ним

мальчик-вольноопределяющийся. "Обожду... только... утра!.." - думал я,

все глубже и глубже засовывая ладони  под мышки. И вот под утро  вновь

появились санитары.  - Санитар!  -  крикнул кто-то  во весь  голос.  -

Санитары-ары!..- совсем тихо подхватили  другие. - Са-ни...  Санитары,

схватив покойников за  ноги, волочили их  к выходу. О  живых никто  не

заботился... А  под  потолком  уже гасли  электрические  лампочки.  За

окнами светало. Какой-то эшелон подошел к  перрону. - Нам а lа  Махно,

господа, действовать надо!.. Шкуро, тот давно уж прием этот понимал...

А  мы:  до-ку-мен-ты!..  В  зал  вошла  группа  офицеров-кавалеристов.

Молодой корнет размахивал руками. - Остановить, значит, и всю жидовню.

Ведь,  черт   дери,  фронтовики   гибнут!   -  Санитар!   -   закричал

мальчик-вольноопределяющийся, хватая корнета за сапоги.- Санитар!..  -

Пусти, черт!.. И, оттолкнув  вольноопределяющегося, корнет побежал  за

товарищами. Шпоры его звенели. ...  Когда я наконец приподнялся,  надо

мной пригнулся  потолок. Круглой  волной  качнулся пол  под  ногами...

Потом идти стало легче.

    - Куда ты? - Не знаю, брат... - Идем, что ль, вместе! И  костистый

солдат в  рваных лохмотьях  пошел  рядом со  мной.  На скулах  у  него

гноилась экзема. За  ухом, слепив  волосы, приподымался  полузасохший,

рыжий, цвета ржавчины, струп. - Подсобить? - Спасибо... Мы  спускались

по ступенькам. На  площади перед вокзалом,  рядком составив  чемоданы,

стояли беженцы.  -  Из  заблаговременных!..-  глухо  сказал  солдат  в

лохмотьях; потом, уже громче:  - Сволочи!.. -  Нет, господа, уж  лучше

здесь...- говорил  бритый  беженец,  поглаживая  клетчатый  английский

плед, который он держал через руку. - Зараза там!..  Не-вы-но-си-мо!..

Его соседи закуривали. - А когда поезд, Антон Мироныч? В восемь сорок?

- Опоздает,  по обыкновению...  Иван  Петрович, да  присядьте!..  Ведь

ждать, голубчик, придется! Иван  Петрович, разложив на чемодане  плед,

осторожно присел, кутая широким шарфом гладко выбритый подбородок.  На

носу его блестело пенсне. - Подожди,-  сказал я солдату в лохмотьях  и

подошел к беженцам. - Господа! Беженец в пенсне, Иван Петрович, быстро

приподнялся, на шаг отошел  от меня и косо  взглянул из-под стекол.  -

Господа, есть там лазарет? Я кивнул головою по направлению к хутору. -

В Романовском?..  А как  же! Есть,  станичники, конечно  есть!  Идите,

голубчики, примут!..  Прямо  идите!.. -  Спасибо.  - Идем,  значит?  -

угрюмо и коротко спросил меня солдат в лохмотьях. - Дойти бы!..  Плечи

мои дрожали. Ворот рубахи я придерживал рукой. Дуло... - Безобразие!..

- И что это  все наши Совещания думают!..-  вновь заговорили за  нашей

спиной беженцы. - Совсем ведь раздет, а холод какой!.. - Да, холод!  -

Солдат в лохмотьях  вдруг круто обернулся.-  Да, холод... Так,  может,

плед, господа, дадите? - Идем! - Я рванул его за руку.- Да идем  же!..

- Или шарф,  хотя бы?..  Защитникам, так  сказать. А?..  - Все  прямо,

голубчики, идите!.. Вас немедленно  же примут... Все прямо,  значит...

Большой флаг Красного  Креста - это  и есть... -  Отстань! - солдат  в

лохмотьях отстранил мою руку. - Это  и есть?.. Так получи...- Он  стал

дышать часто и отрывисто. Подошел к беженцам. Остановился.- От офицера

получи... трижды за вас... сволота... раненного! И, харкнув, плюнул  в

лицо Ивану Петровичу.

    ... К  вокзалу  подъезжали  все  новые и  новые  сани.  Все  новые

чемоданы выстраивались на площади. - ... вашу мать! Перевозчики костей

нестреляных!..- еще раз обернувшись, крикнул  на всю площадь офицер  в

лохмотьях. - ... Поручик, я не могу больше! - Но, поручик, ведь нельзя

же... Идем!.. Еще два шага... Мы медленно шли по пустым улицам, тщетно

ища лазарета. - Будь он проклят... весь этот хутор... с  пристройками!

- уже устало, точно нехотя, ругался  поручик в лохмотьях, тоже, как  и

я, едва передвигая ногами. Пройдя  еще два квартала, я остановился.  -

Идите один... Я лягу... Поручик в  лохмотьях что-то ответил - глухо  и

невнятно. Потом замолчал... - Эй!..- вдруг закричал он надо мною.- Эй,

подвези! В лазарет нам...  По улице на  широких санях, крытых  буркой,

проезжал молодой кубанец с серебряным кинжалом за поясом. Обгоняя нас,

он  обернулся.  Свистнул.  -  Наших  вот  Макаренко  верните,  апосля,

единники, говорить будем!  И, причмокнув губами,  он стегнул лошадь  и

скрылся за  углом соседнего  проулочка. Братья  Макаренко были  вожаки

левого  крыла  Кубанской   Рады,  высланные   генералом  Деникиным   в

Константинополь. - Вставайте!.. Да встаньте же!.. Поручик в  лохмотьях

тянул меня  за рукав.  - Говорю,  встаньте!.. Поедем  сейчас!..  Около

панели стояли низкие, извозчичьи  сани. Прищурив слезящиеся от  солнца

глаза, старик извозчик кивал головой. - Привстань, сынок! Довезу уж!..

Поручик в лохмотьях  взял меня  за пояс.  Приподнял. Какая-то  девочка

подбежала к  нам  и остановилась.  Потом  подскочил мальчишка.  -  Цыц

вы!..-  крикнул  извозчик.-  Спиктакль  вам,  что  ли?..  -  Помирает,

дяденька?.. Дяденька, помирает?..- услышал я звонкий голос девочки.  -

Цыц, байстрюкы! ...  Отвернувшись в  другую сторону,  мимо нас  прошел

какой-то  полковник...  Женщина-врач,   дежурная  сестра  и   санитары

забегали по  коридорам. -  Некуда их?..  Сестра Вера,  в пятой  донец,

этот,- как его...-  не помер?..  - Сестра Вера!  - Дезинфектор!..  Нас

раздевали   в   клетушке   около   дезинфекционной.   -    Осторожней!

Осторожней!..- просил,  подняв к  голове  руки, поручик  в  лохмотьях,

когда санитар  взялся  за  его папаху.  -  О-сто-ро-жней!  За  папахой

поручика, подымая волосы  вверх, тянулась  какая-то грязная,  кровавая

тряпка. -  Черт  возьми! -  сказал  санитар.- И  ходите?..  Потом  нас

понесли. Поручика в  палату для  раненых. Меня  - к  тифозным. В  этом

лазарете, номера  его я  не помню,  я перенес  два последних  приступа

возвратного тифа, там же заразился сыпняком и переборол его.

    ЕКАТЕРИНОДАР

    - Заберите немедленно костыли! С плацкартой, что ли?.. - Не  тронь

строевых!       В       углу       вагона       поднялся       бледный

вольноопределяющийся-марковец. - Думаешь,- строевой,  его и под  жабры

можно? Не  тронь!  - И,  повысив  голос до  крика:  "Не тронь!"  -  он

подскочил и, вырвав из рук моих костыль, замахнулся на полковника. - А

ну, штаб,  подходи!.. Я  тебя... по-марковски!..  Полковник опешил.  В

вагоне загудели  солдаты: -  Непорядок  это, господин  полковник!..  -

Потесниться,  аль  здоровых   согнать...  -  Довольно   надругались!..

Хватит!..  -  Я  доложу!..  Я  это  так  не  оставлю!..-  грозил   мне

полковник.- Большевизация!.. Не отвечая, я сидел неподвижно.

    * * *

    - Фронт  его  не  гноил!  Смотри,-  песок  сыпется,  а  галифе   с

кантиками!.. Туда же!.. Сидящий напротив меня поручик оправил на груди

солдатский "Георгий".  -  Поручик,  вам в  Екатеринодар?..  Тоже?..  Я

молчал. - Вы, может быть, ноги продвинете?.. Поручик!.. Я  отвернулся,

ближе к себе подбирая костыли. Три дня тому назад, на второй день моей

нормальной температуры, меня выписали из лазарета. - Месячный отпуск,-

сказал председатель врачебной комиссии.- Сле-ду-ю-щий!.. Я возмутился:

- Но куда я  пойду? Ведь это  бессмыслица, доктор!.. Я  не могу еще  в

полк,- вы  понимаете!.. В  отпуск?.. Да  вы меня  под забор  гоните!..

Доктор пожал плечами. - Ваша койка уже занята. Езжайте куда  хотите...

Что ж  делать?.. Опираясь  на костыли,  все время  пытаясь ступать  на

пятки, я медленно вышел в коридор. Пальцы ног, посиневшие после  тифа,

нестерпимо болели. - Ну что? - спросила меня в коридоре сестра Вера. Я

молча прошел в канцелярию.

    ... За  окном  бежали кубанские  степи.  - Отойди!..  Полковник  в

галифе, вновь было показавшийся в  вагоне, прижался к дверям.  Солдаты

переглянулись. - Разошелся-то! А!.. - Да не шуми ты!.. - Теперь уж зря

будто!..  Подбодренный   солдатским   сочувствием,   полковник   вдруг

выпрямился и гордо вскинул под мышкою портфель. Но под его  сдвинутыми

бровями старческие глаза бегали так  же трусливо. - Странный какой!  -

шепотом сказал поручик с "Георгием", кивая на  вольноопределяющегося.-

Фу ты, господи! Еще каша заварится... Уймите его, поручик! Я молчал. -

Да уймите его,  ребята! Ведь  на людей,  ребята, бросается.  Непутевый

какой-то... На полу, среди седых станичников, сидела молодая  казачка.

-  Сам  ты  непутевый!  -  звонко  закричала  она.-  Мало,-   человека

испортили, теперь  еще обидеть  ловчитесь,  ду-роломы!.. -  Молчи  ты!

Баба!.. Я тебя за слова за эти!  Но солдаты опять загудели. - Бабу  не

тронь!..- вступились  за  нее и  седые  станичники. -  Правильно  баба

толкует!.. - Да вы  б лучше, господин хорунжий...  - Руки не  доросли,

чтоб бросать-то!..- кричала казачка, уже наступая на поручика.- Других

бросать будешь!., я тебя, да с Еоргием твоим!.. А поезд уже подходил к

Екатеринодару.

    На      шумном       перроне       Екатеринодарского       вокзала

вольно-определяющийся-марковец  подошел  ко   мне  снова.  Глаза   его

блуждали. - Господин поручик, разрешите доложить? Опираясь на костыли,

я остановился. - Господин поручик,  разрешите немедленно же по  вашему

приказанию,- быстро, точно рапортуя,  рубил он,- мобилизовать всю  эту

штаб-офицерскую сволочь из примазавшихся, и на станции Ольгинской,  не

рассыпая в цепь... в цепь... Пулемет... Часто... Кровью... -  Истерик!

- сказала за мной  какая-то сестра. Навалившись  на костыли, я  быстро

отошел в сторону. По слухам, на станции Ольгинской несколько дней тому

назад была уничтожена чуть ли не вся Марковская дивизия. Я вспомнил об

этом, отойдя от вольноопределяющегося. Но его уже не было видно.

    - ... Неужели это правда?.. И...  и... и комнат нет?..-  заикаясь,

спрашивал возле меня какого-то полковника остроносый военный чиновник,

блестя из-под очков узкими, как щель,  глазами. - Комнат?.. Я бы и  за

ватерклозет, извините за выражение... Кто-то меня толкнул.  "Виноват!"

- извинился кто-то  другой. -  Петя!.. Петя!..- на  груди у  пожилого,

ободранного подпоручика  плакала женщина  в  платочке.- Петя,  а  Витя

где?.. Петя!.. Возле подпоручика стояла девочка. Склонив набок голову,

она играла темляком его шашки. ... Я опять навалился на костыли. Около

входа в зал  III класса звенели  чайниками калмыки Зюнгарского  полка.

Вдруг калмыки расступились. Подняв голову, мимо них медленно  проходил

вольно-определяющийся-марковец. Он смотрел  перед собой, заложив  руки

за спину. Два  калмыка нерешительно взяли  под козырек. Вечерело...  С

крыш  капало...  На  площади  перед  вокзалом  стояли  казачки.  -  Да

рассказывай!.. -  Говорю,-  не только  казаки...  Вот ведь  и  генерал

Мамонтов помер. Все под  одним богом ходим!..  - Мамонтов-то помер,  а

генерал Павлов не  помрет... И не  говори!.. Другое теперь  начальство

ставят... Не по-мре-ет!.. А Трофим твой,- вот как бог свят,- быть  ему

покойником!.. О выбившиеся из-под снега камни скрипели полозья  саней.

- Какой станицы? - окликнула меня  одна из казачек. Быстро темнело.  Я

шел к  баракам  эвакопункта,  черневшим  далеко  за  вокзалом.  Бараки

оказались длинными, серыми палатками, вышиной в двухэтажный дом. Колья

под некоторыми палатками не выдерживали туго натянутых канатов и  косо

легли на снег. Освобожденные канаты тяжело хлопали о мокрый брезент. Я

подошел к  центральной палатке.  Вошел.  На двухэтажных  нарах  лежали

солдаты. Света в палатке  не было. Тяжелый,  мертвый воздух сползал  с

нар и пластами ложился на дыхание. "Тиф!"  - решил я и опять вышел  из

палатки. Было уже совсем темно. Моросил мелкий дождь. Снег под  ногами

размяк и жадно засасывал костыли. Мне хотелось одного: снять сапоги...

    * * *

    - ... А  может, скрутить  найдется? Я  обернулся. Маленький  тощий

солдат, закуривая, глядел  на меня быстро  бегающими глазами. -  Куда,

брат, кости тащишь? А?.. Смотрю на тебя, думаю,- рассыпешься аль  нет?

Ну идем, идем!  Укажу место. И  мы подошли к  маленькой палатке  около

самого железнодорожного пути.  В палатке никого  не было. Стоял  стол.

Возле него - табурет. - Канцелярия,  видно,- черт с ней!.. Ну иди  же,

иди! Хочешь, чаем порадую?.. Сбегаю вот,- там куб есть... Хочешь?.. Да

скажи хоть слово одно! Немой, что ли?.. Я снял сапоги и уже ложился на

стол. - Черт дери,  темно вот,- не вижу  глупой твоей хари. Да  откуда

ты? А?..  "Откуда ты,  прелестное  дитя?" -  запел он  вдруг  приятным

тенором.

    - Вольноопределяющийся? -  спросил я,  немного удивленный.  -  ...

щаяся...   -    Как?   -    Титьки,   дурак,    пощупай!    Поймешь...

Вольноопределя-юща-я-ся... Над палаткой хлюпал ветер. Я засыпал...

    - Канцелярия это, господин  поручик. Лежать  тут не  полагается!..

"Вольноопределяющейся" в палатке уже не было. Надо мной стоял  писарь.

За отстегнутым углом двери серело бледное утро. - Разрешите  попросить

вас, господин поручик,  освободить, так  сказать, это  вот место...  Я

поднял голову, но  сейчас же  вновь ее  опустил. Воли,  чтоб встать  и

выйти на  холод,  у меня  не  было. -  Уйди!  - сказал  я  шепотом.  -

Очередные задачи,  господин  поручик... -  Уйди!  - ...  требуют...  -

Уй-ди-и!.. Подняв узкие  плечи, писарь  покорно вышел.  За спиной  его

болтался отстегнутый  хлястик шинели.  Руки торчали,  как  отпаявшиеся

ручки самовара.  Я  закрыл  глаза.  - ...  не  подходи!!!  И  всех  по

ко-ман-де!!!..-  кричал  кто-то   за  палаткой.   -  Сюда!..   Сюда!..

Дежурный!.. Потом все  стихло. Только  в тишине  за брезентом  прыгал,

кашляя, чей-то торопливый смешок... Минут через десять в палатку вошел

врач. Толстый, подвижной, он шел  вприпрыжку. Размахивая руками, то  и

дело щелкал  пальцами. -  ... Я  не пойду!  - Но,  поручик... -  Я  не

пойду!.. Доктор  растерянно улыбался.  В  дверь забежал  ветер.  Мятые

бумаги на полу закружились.  - Послушайте!..- доктор легонько  хлопнул

меня по колену.- Послушайте! - и вдруг наклонился, заметив мои больные

ноги. - Гм-м!.. Но куда же вас?., скажите, куда вас в таком случае?  Я

молчал. - Гм-м!.. Дайте вашу руку... Гм-м!.. семьдесят шесть...  Пульс

нормальный... Но куда вас?.. К тифозным?.. Да нельзя вас к тифозным!..

- Никуда не пойду-у-у-у-! -  собрав силы, закричал я, вдруг  чувствуя,

как запрыгал  мой подбородок.  В  палатку снова  вошел писарь.  -  Уже

готово. Скрутили,-  доложил он,  пытаясь  вытянуть по  швам  вытянутые

дугой руки.-  Отвозить  прикажете?..  Прикажете  трогать?  -  Есть!  -

крикнул  вдруг  доктор,  радостно   щелкнув  пальцами.-  Подожди!   И,

размахивая руками, он выбежал из  палатки. И вот пришли санитары.  Они

взвалили меня на  носилки и  понесли. Врач шел  за нами,  насвистывая.

Писарь нес костыли.  Я не  сопротивлялся. Только  думал: "Зачем  несут

ногами вперед?  А  еще  санитары!.." За  палаткой  стояли  запряженные

клячей сани. На санях кто-то лежал. Когда меня поднесли ближе, я узнал

во-льноопределяющегося-марковца.  Ноги  и   руки  его  были   скручены

ремнями. "Куда нас несут? На гауптвахту?..- подумал я и тут же  решил:

- Не все ли равно!.." Носилки поставили на снег. Потом меня подняли и,

толкнув в плечо, усадили в сани.

    Витринами богатых  магазинов смотрел  на нас  Екатеринодар.  Люди,

идущие по улицам, не  смотрели на нас вовсе.  - Табак Ме-сак-су-ди!  -

кричали на углах  мальчишки.- Папиросы! Я  неподвижно сидел на  санях.

Слушал, как под копытами лошади урчит  вода и как звенят шпоры  идущих

по  тротуару   офицеров.  -   Куда  везете?   -  спросил   я   наконец

сопровождающего нас санитара.  Санитар ничего не  ответил. - Куда  нас

везут? -  обратился  я к  вольноопределяющемуся.  Вольноопределяющийся

прищурил левый  глаз. Правый  широко  открыл, быстро  заморгал,  потом

рванулся вперед,  всем  телом  задергался  и,  найдя  упор  затылку  и

связанным ногам, выгнулся колесом и без слов, протяжно и дико завыл...

Витрины богатых магазинов сменились окнами мелочных лавчонок. Потом  и

лавчонки повернулись к нам ящиками и бочками задних дворов. По  бурому

снегу за ящиками  бродили тощие  собаки. Собаки бродили  и по  большой

грязной площади, на которую мы, наконец, выехали. К площади - с  одной

стороны - прилегало  кладбище. Около ворот  кладбища стоял  деревянный

некрашеный домик  -  мастерская  гробов.  Гробы  стояли  и  на  улице,

выровнявшись в  два ряда  -  подороже и  подешевле. К  кладбищу,  мимо

гробов, медленно двигались какие-то,  прикрытые рогожей, сани.  Из-под

рогож торчали голые пятки. Придавив соседние деревянные постройки,  на

другой стороне площади подымался высокий каменный дом. Линялый красный

крест над  воротами был  едва  заметен. "1-й  Военный  Психиатрический

Госпиталь" - прочел  я надпись  под крестом, когда  наши сани  наконец

остановились около подъезда.

    1-й ВОЕННЫЙ ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ

    - Его в  санаторию  нужно,  а  не  к  нам,-  сказал  старший  врач

ординатору. Тот  пробасил:  -  Но  за  неимением  оных...  -  Пожалуй!

Поместите к тихим и  к нервнобольным... Я  вышел за высокой  белокурой

сестрой, а вольноопреде-ляющегося-марковца отвели в соседнюю палату  -

для буйных. В  светлой просторной  палате №  2 было  тихо. Больные,  в

серых и  голубых халатах,  лежали  на койках  поверх одеял  и,  скосив

глаза, глядели на толстую рыжую кошку, неподвижно сидящую под  столом.

- Кысенька, кысенька!.. Кыс-кыс! - бормотал в углу палаты больной,  до

ушей заросший бородою.- Кысенька!.. На  коленях между моей и  соседней

койкой стоял вихрастый мальчик. Он размашисто крестился и усердно клал

земной поклон  за  поклоном. Над  широким  воротом его  халата  торчал

завиток давно  не стриженных,  черных волос.  - Ложитесь,  поручик!  -

сказала мне сестра. ... Кошка под столом замурлыкала. Стала бродить по

палате. Мне казалось, я  слышу, как ступают ее  лапы... И вдруг -  это

было уже  к вечеру  - из  соседней палаты  поплыл, оборвался  и  вновь

поплыл чей-то певучий и высокий  голос: - Влади-мииир кня-ааазь!..  И,

заливая гулом уже всю палату, вслед за ним поползли ворочаясь,  другие

голоса -  тяжелые и  неразборчивые. Я  вскочил. За  стеной в  соседней

палате гудели буйные.  А у нас,  беззвучно шевеля губами,  все так  же

усердно молился  вихрастый мальчик.  Кошка посреди  палаты  неподвижно

лежала на полу,  вытянув рыжие с  белыми пятнами лапы.  Над ней  стоял

высокий, гладко выбритый  больной. Прищурив глаза,  он вертел в  руках

длинную, тонкую  папиросу,  держа  большой палец  около  подбородка  и

далеко в сторону  оттопырив мизинец. За  столом сидел рослый  санитар.

Санитар дремал. Я вновь опустился на подушку. Закрыл глаза. ... Буйные

за стеной гудели до вечера.

    - Костя,-  входя  утром  в   палату,  сказала  сестра   вихрастому

мальчику.- Попей чаю, Костя. Но вихрастый мальчик уже устанавливал  на

столе нательную  иконку апостола  Иоанна. -  О чем  это вы,  Костя?  -

спросил я, протягивая руку за  высокой жестяной кружкой. Костя  поднял

черные, чуть раскосые глаза и долго, точно испытующе смотрел на  меня.

- Влади-миир  кня-ааазь!..- устало  сдавал  высоты одинокий  голос  за

стеною. - Костя, о чем вы? - Не надо громко!.. Тише! Об этом громко не

надо!.. Испуганный  шепот Кости  срывался на  юношеский,  надтреснутый

басок: - Тише!.. Вначале было...  Но тише...- слышите?.. Вначале  было

слово... и  слово  было  у  Бога,  и  слово  было  Бог...-  Глаза  его

расширились и  уже перестали  казаться раскосыми.-  И все  через  него

начало быть, и  без него ничто  не начало быть,  что начало быть...  и

разве Бог не может отвести норд-оста? С ледяных сосулек за рамами окон

сбегали быстрые капли. Синее небо  наползало на стекла. -  Влади-мииир

кня-ааазь! - утопал в тишине голос  за стеною. Через несколько дней  я

узнал от сестры фон Нельке,  так звали высокую, белокурую сестру,  что

Костя, бывший  вольноопределяющийся  Деникинского конвоя,  уже  третью

неделю ждет отправки в Крым к матери. Отправить его не могут, и на все

вопросы говорят о свирепствующем  якобы над Новороссийском  норд-осте,

который -  "Да пойми  ж,  Костя!" -  мешает пароходному  сообщению  по

Черному морю. -  ... И слово  было у  Бога, и слово  было Бог,-  убрав

иконку, уже  каждый вечер  склонялся с  тех пор  надо мной  Костя.-  И

всё... А за Костей, койкою дальше, тоже каждый вечер, приподняв одеяло

коленями, онанировал худой  и тощий военный  чиновник, сжав зубы,  как

испуганная лошадь.

    Прошло около двух недель. Я уже встал и ходил по палате,  опираясь

только  на  палку.  -  Лейб-гвардии  Преображенского  полка  полковник

Курганов,- подошел ко  мне однажды всегда  выбритый больной,  куривший

тонкие  папиросы.  -  Скажите,   разве  это  не  без-зо-образие!   Его

императорское величество,-  голос  его стал  торжественным,-  государь

император  Николай  Александрович  всемилостивейше  соизволил   мне...

доверить...     воспитание      его     императорского      высочества

наследника-цесаревича и великого князя Алексея Николаевича, а эти,- он

кивнул на дверь,- эти остолопы гвардии Керенского не доверяют мне,- на

минуту он  замолчал и  вдруг презрительно  улыбнулся,- даже  бритвы!..

Подставляю лицо всякому  мужлану! - Э-э,  чего там, полковник!  Курить

хотите? - подошел заросший  бородой вахмистр-паралитик. Складки  около

рта полковника  радостно  побежали  вверх, но  брови  сразу  же  вновь

сдвинулись и складки заострились книзу. - Ваше высокоблагородие, а  не

полко...  Я  отошел.  -  ...   Курю  только  с  мундштуком  в   девять

сантиметров. Заметьте!.. Его императорское  величество... Дальше я  не

разобрал. Я стоял уже  возле Кости. Костя крестился.  Чиновник-онанист

рядом с ним ласково гладил  кошку, свесив с постели желтую,  костлявую

руку. - Хотите погулять, поручик? - подойдя, спросила меня сестра  фон

Нельке.- Вам разрешено. Хотите?.. Когда я вышел за дверь, по  коридору

- по направлению к  уборной - быстро, как  сорвавшаяся с цепи  собака,

бежал на четвереньках маленький, голый  старик. - Ваше дит-ство!  Ваше

дит-ство! - кричал,  смеясь, санитар.-  Не поспеваю,  ваше-дительство.

Потише!..

    - В-васточные сладости! Рахат-лукум! -- Над крышами  Екатеринодара

неподвижно висело  солнце.  - Халва!  -  и, блеснув  глазами,  армянин

прошипел уже над самым моим ухом: - КАхетински есть! ГАспадин  офицер.

По Красной улице гуляли офицеры. В переулках толпились казаки, солдаты

и ободранные  офицеры-фронтовики.  Во  фланирующей  толпе  на  Красной

шныряли торговцы-армяне. Черноусые  греки, скупщики  камней и  золота,

терлись около  фронтовиков. Я  все  глубже и  глубже уходил  в  город.

Наконец остановился: "Ну  что, поверну?"  - Юрка,  да ты  ли? -  Марк!

Откуда?.. На Марке  была старая  шинель, изодранная  еще о  германскую

проволоку. Из-под  незакрытого  ворота виднелась  летняя  гимнастерка,

сколотая у шеи ржавой английской  булавкой. - ... Дей-стви-тель-но!  .

Просмотрев мой  бумажник, Марк  нахмурился. -  Действительно, денег  у

тебя  немного!..  А  я,  брат,  третью  категорию  получаю...   нового

назначения жду...  Да,  брат,  немного  у тебя  денег.  Ну  да  ладно,

половину я возьму! Он вынул  из бумажника пестрые бумажки и,  перегнув

через палец, стал  пересчитывать. - Не  богато!.. Действительно!..  Не

рыскал шакалом!  А!..  Так-то, так...  Я  знал Марка  Ващенко  еще  по

Павловскому военному училищу, всегда веселым семнадцатилетним юнкером,

потом молодым  офицером 613-го  Славутинского полка,  куда выехали  мы

также вместе. - И что это, Марк... вид у тебя такой?.. Ну, зашил бы!..

Смотри: дыра...  вторая...  третья...  Марк спрятал  деньги  в  карман

шинели и быстро взял  меня под руку. -  Чего толковать! Нечего,  брат,

толковать! Действительно, брат, толковать  нечего!.. Идем, угощу.  Ну,

идем! Там и купим... все, что  нужно... Два грамма... Пожалуй, на  два

хватит... Э-эх!..

    В госпиталь я вернулся только к  вечеру. "Взять бы его,- думал  я,

вспоминая,  как  Ващенко,   нанюхавшись  кокаину,   плакал  под   смех

проституток  в  кабаке  за  кладбищем.-  Взять  бы  его!..  да  с  его

кокаином..." Потом я обратился  к дежурной сестре.  - Сестра! Я  скоро

уеду.  В  полк  пора.  Видите,  уже  поправляюсь.  Сестра  фон  Нельке

остановилась возле моей койки. Синие круги под ее утомленными  глазами

казались в  темноте  лиловыми.  -  Успеете ли,  поручик?  Ведь  уже  и

Тихорецкая сдана...  В  палате  зажглись лампочки.  Буйные  за  стеной

гудели, как в дупле пчелы...

    ... И ничто не помогало. Ни бром, ни папиросы. Сна не было...  Все

больные давно  уже спали.  Спал  и мой  сосед  - вихрастый  Костя.  На

столике возле  него  лежало Евангелие.  Под  ним какая-то  тетрадь,  в

черной клеенчатой обложке. Я взял ее и открыл.

    Ночевала тучка золотая На груди утеса великана,-

    четким, почти детским почерком было переписано на первой странице.

Под стихотворением бежала ровная, по линейке выведенная черта. Ниже  -

отрывок из Блока:

    Я не первый воин, не последний, Долго будет родина больна...

    Завиток. Неумело выведенный женский профиль. Мальтийский  крестик,

тоже косой. - Го-осподи! - вздохнул дежурный санитар и громко, на  всю

палату зевнул. Я тоже  зевнул. Опустил тетрадь  на одеяло. Из  тетради

выпала какая-то фотография. Фотография  соскользнула на пол. Я  поднял

ее  и   вдруг  увидел   чуть-чуть  раскосые,   знакомые  глаза   Ксаны

Константиновны. "Моему милому  и дорогому брату  Косте,- прочел я  под

фотографией.- Черноглазому  галчонку с  крыльями сокола.  Ксана".  ...

Опять зевнул санитар.  - Чтоб  новокорсунские да  подкачали! -  бредил

вахмистр-паралитик.  -  Ва-ше  им-пе-ра-тор-ско-е  ве-ли-че-ство...  Я

вложил фотографию в  тетрадь и  осторожно положил ее  на столик.  Ночь

была безнадежно долгая...

    - Хорошо, я  передам главному  врачу.  Как хотите!..  Но  комиссия

будет только дня через четыре. Потом сестра фон Нельке подошла ко  мне

снова. -  Вы, кажется,  просили...  Хотите, я  сегодня проведу  вас  к

буйным? Вам все еще  интересно? Больные пили чай.  Я встал и пошел  за

сестрой.

    На полу палаты для буйных кружился живой клубок голых человеческих

тел. Завидя  сестру, санитар  быстро вскочил  с табурета,  подбежал  к

больным и, взмахнув кулаком, гаркнул на всю палату: - Вы-ы! Клубок тел

сразу рассыпался. Первым с пола вскочил вольноопределяющийся-марковец.

За ним - другие. Разбежавшись во все стороны и вспрыгнув на койки, они

быстро, как по команде, повернули к нам злые и улыбающиеся,  одинаково

оскаленные лица. На полу остался лишь рослый красивый больной с густой

рыжею бородою. Нога  у него  была ампутирована.  Все еще  перевязанный

обрубок медленно подымался и опускался, точно подобострастно  кланяясь

санитару. - Ползи! - крикнул санитар. Но больной поднял на него глаза,

выправил волосатое тело и вдруг,  ударив о грудь кулаком, стал  быстро

повторять, гордо повышая уже знакомый мне певучий голос: - Влади-мииир

кня-ааазь! Влади-мииир  кня-ааазь!  -  А  обрубок  его  ноги  кланялся

подобострастно...

    - ... а где запастись? Вот и  сидят голые. Но идемте в женское.  Я

покажу вам наших бывших сестер. И мы пошли вверх по лестнице. - ...  И

он подошел...  И  он сказал...  Берта!  - сказал:  Берта!!  -  сказал:

Бер-та!!!  -  сказал...   А  другая,  тоже   бритая,  тыкая  в   стену

указательным пальцем: - Покажите мне, покажите мне, покажите мне!..  -

Не можешь?!  Уже  не  можешь?!  -  кричала  с  койки  третья,  яростно

раздвигая промежность  ладонями.- Не  можешь?! -  Тяжелые, круглые  ее

груди плескались и колыхались.- Уже не можешь?!.. И вдруг поток  диких

ругательств хлынул и закружился по палате. Я быстро отступил к дверям.

Женские голоса за дверью все еще звенели. Поджидая сестру, я подошел к

окну. За  окном, опрокинув  гроба возле  деревянного домика,  из  всех

улочек и переулков выезжали на площадь все новые и новые обозы. - Pour

faire une  omelette, il  faut casser  des oeufs,-  сказала, выходя  из

палаты, сестра  фон Нельке.-  Вы понимаете  по-французски?..  Хотелось

назад. В палату № 2. Лечь.  Уйти с головой под подушку... -  Последние

дни... Да, чувствуется!..- сказал  навестивший меня Ващенко.-  Зайдем,

что ли, ко мне.  Жена нездорова... И тревога...  И боюсь чего-то...  И

кокаина нет... Зайдем?  Я удивился. -  Ты женат, Марк?  - А как  же!..

Давно уж... Ващенко жил сейчас же за кладбищем. В комнате у него  было

пусто. Стол.  Венский  стул  с просиженным,  соломенным  сиденьем.  На

кровати, лицом  вниз,  лежала жена  Марка,  молодая женщина  с  шапкой

золотых, путаных волос. Когда  мы вошли, она  даже не приподнялась.  -

Марк, ты? - Я, Варя... Варя подняла голову. Лицо ее было заплакано.  -

Что случилось? - шепотом спросил я  Марка. Но Варя меня услыхала. -  А

вам какое дело? - крикнула она.- Это еще кто?.. Марк!.. Я смутился.  -

Ах, Варя, офицер это... Варя повернулась ко мне спиной. Марк сидел  на

краю стула и, положив руку на стол, барабанил пальцами. Сквозь грязное

окно струилось солнце. Оно падало на графин с водой и  расплескивалось

на столе золотыми брызгами. На столе лежала корка хлеба с затверделыми

на ней следами зубов.

    Я выкурил  одну  папиросу.  Скрутил вторую...  Наконец,  встал.  -

Пойду. - Иди!..-  крикнула мне  вослед Варя. На  лестнице меня  нагнал

Марк. - Не  сердись!..- Он положил  руку на мое  плечо.- Видишь  ли...

жена расстроена... Уж ты, знаешь... прости. Видишь ли... отца у ней...

выпороли... - Выпороли? Отца? Кто?.. Марк опустил руку и взял меня  за

пояс. - Эх!.. Ну, понимаешь... она из крестьян. Отец у ней -  мужик...

Самый настоящий... Да к тому же...- ну как тебе сказать?..- он понизил

голос до шепота.- Ну, из  большевиствующих, что ли... Понимаешь?..  Ну

вот...  Ну  вот  и  накрыли...  И  перед  всем  селом...  Земляка  она

встретила. Ставропольского... На минуту Марк замолчал. - А она... весь

день сегодня: ты!., ты!.. Кому служишь? Палачам служишь! Врагам  нашим

служишь!.. Черт! - вдруг закричал он.-  Черт нас дери! Заехали лбом  в

кашу! Эх, нюхнуть бы!.. Я дал ему несколько пестрых бумажек.

    На улицах  было  тревожно.  В  темноте  на  всех  углах  толпились

офицеры. -  Платнировская  взята...  Это  правда?  -  Говорят,  уже  и

Пластуновская. - И  сами!.. Сами виноваты!  - истерически взвизгнул  в

толпе чей-то женский голос.- Оставьте!..  Я имею право! Оставьте!..  Я

жена офицера. Я... я!..  Из-за кладбища налетел  ветер. Ветер смял  ее

слова.

    - Значит, эвакуировать  будете,  сестра  Нельке? -  спросил  я  на

следующее утро.- А когда? - Распоряжение еще не приходило... Но  очень

скоро!.. Чтоб чем-нибудь убить  тревожный день, я еще  с утра пошел  к

Марку. Марк сидел  на подоконнике.  На кровати,  как и  в первый  раз,

спиной кверху лежала  Варя. Глаза  Марка были  широко открыты.  Зрачки

расширены. Он был вновь под кокаином. - Бои идут под станцией Динской.

Что делать думаешь, Марк? Марк смотрел через мое плечо. - Слушай,  дай

деньги...

    - Вы! - закричала с кровати Варя.- Ни копейки не давайте!.. Я  три

дня... три дня... А  этот... этот... Марк быстро  ко мне пригнулся.  -

... ей  хлеба, а  мне... -  Не смей!  Варя вскочила.  - Не  смейте!  -

крикнула она  еще  громче, сверкнув  глазами  из-под упавших  на  лицо

волос. Сдвинув  со  лба фуражку,  я  вышел на  лестницу.  На  лестнице

вздохнул. "Нет, с ним ни о  каких планах не потолкуешь!.." - думал  я,

уже с хлебом в руках вновь  подымаясь по лестнице. "Отдам и сейчас  же

пойду..." На лестнице я  встретил Марка. Он  бежал вниз, пряча  что-то

под шинелью. - Марк! Марк! Но Марк  уже был за дверью. Вари в  комнате

не было. Она вошла, когда я положил хлеб на стол и думал уже  уходить.

Не застав мужа, она быстро  нагнулась, посмотрела под кровать и  вдруг

бросилась на подушку. - Мерзавец! Негодяй!.. Так и знала!.. И туфли...

Господи!.. Пронюхает!..  Всё...  всё пронюхал!..-  Варя  плакала,  как

ребенок, вздрагивая всем телом.  Ноги ее, в  рваных и грязных  чулках,

беспомощно  свисали  с  кровати.   -  У-нес!..  У-унес!..-  уже   тихо

всхлипывала она.- Последнего лишил...  на улицу выйти...  продаться...

Ее золотые волосы поползли с подушки на одеяло. С одеяла под  кровать.

Под кроватью стояла  изношенная пара сапог.  Несколько золотых  прядей

упали на голенища...

    В палате  меня встретил  Костя. -  Не слово,  а сила...  Не мы,  а

Бог... -  И  вот  его императорское  величество...-  Полковник  поднял

голову.- Так точно!..  А в  это время...  К церемониальному  маршу!..-

вдруг закричал он.- Поротно!.. На одного линейного дистанцию... Первая

ро... - На минутку! - позвал меня ординатор, остановившись в  дверях.-

Слушайте...  Завтра  мы  вас  эвакуируем.  На  Новороссийск,  конечно.

Оттуда? Не  знаю, но  думаю,  на Принцевы  острова.  Вас и  еще  шесть

офицеров -  нервных. Да,  необходимо  торопиться. Красные  подходят  к

городу и, говорят, расстреливают всех причастных к движению. Вот он  и

конец! Настал все же!.. За окном ползли густые сумерки.

    "Только попрощаюсь! - думал я,  опять подымаясь к комнате  Марка.-

Вот и  конец!.." На  лестнице было  темно. За  подъездом гудел  всегда

тихий переулок.  Проходила артиллерия.  - Левой,  твою мать!.,  левой,

говорю... в горло! - кричал кто-то сквозь грохот и гул тяжелых  колес.

Я постучал. - Можно  войти? Никто из комнаты  Марка мне не ответил.  -

Можно? Опять молчание. Тихо  отворив дверь, я вошел  в комнату и  стал

медленно пятиться  назад.  На фоне  залитого  луной окна  висел  Марк.

Черные губы его были раскрыты...

    "Прощайте, Ксана! - писал я  ночью в тетради Кости.- Прощайте  еще

раз... Я  не  знаю, дойдут  ли  до  вас когда-либо  эти  строчки.  Все

равно!.. Я счастлив и тем, что  имею возможность хотя бы утешить  себя

мыслью о том, что беседую с вами. Помните, Ксана,- "Я много думаю... Я

не могу не думать..." Это твои слова, Ксана. Сегодня я тоже думаю. Всю

ночь. О чем, не  буду писать. О слишком  многом!.. Завтра я уезжаю  из

Екатеринодара. Послезавтра  или  днем-двумя  позже  его  сдадут.  Ночь

сегодня бесконечно долгая... Прощай, Ксана. Мне очень тяжело быть этой

ночью  одному,  здесь,  среди   людей,  уже  разбивших  себе   головы.

Помните?.. Ксана, ты меня слышишь?.. Ваш Костя спит. Я не могу  спать.

Среди многого  другого я  думаю еще  о том,-  кто соберет  теперь  его

разбитые детские мысли!? Завтра мы отходим за Кубань. Прощай, Ксана. А

отчего ваша мать в Крыму?.." За окном светало.

    Вечером  следующего   дня   санитарный   поезд   1-го   Сибирского

хирургического отряда медленно отходил от Екатеринодара. Не доходя  до

Кубани, перед самым мостом, он остановился. Я высунул из окна голову и

долго глядел  в темноту.  В  три-четыре ряда  к мосту  тянулись  обозы

беженцев и войсковых  частей. За ними,  играя далекими огнями,  молчал

Екатеринодар. Над  Екатеринодаром проходили  низкие черные  тучи.  Они

ползли на нас, все  ближе и ближе,- а  мне казалось, Екатеринодар  под

ними все глубже и глубже опускается вниз...

    НОВОРОССИЙСК

    Третий  день   бушевал  над   Новороссийском  норд-ост.   Длинные,

сине-черные волны  на Главном  рейде бежали  вдоль берега,  взбрасывая

вверх оторванные от  пристани бревна  и доски.  Бревна становились  на

дыбы и, ударяясь друг о друга, гремели, как далекие орудия. За  рейдом

море казалось белым. Морская даль гудела. Мы вышли из вагона и пошли к

горам,  по  направлению  к  цементному  заводу.  Под  стеной   завода,

укрывшись от ветра, длинноногие солдаты-англичане играли в футбол. Под

голом, согнув голые колени, метался  голкипер. За ним стояли  офицеры.

Покуривая трубки, они  спокойно наблюдали  за игрой. -  Нет! Пойдем  к

морю,- сказал я.- Там все же - свои... На пристани, обступив караул из

добровольцев, толпились кубанские  и донские казаки.  - По  приказанию

генерала    Ку-те-по-ва!     -    кричал     караульный     начальник,

офицер-корниловец, прикладом  винтовки  сдерживая наседающих  на  него

казаков. -  Не хотели  воевать?  К матери  теперь!  К ма...  -  Пусти,

говорю,  к  пароходу!  Генерал   Сидорин,  говорю...-  кричал   старый

казак-гундоровец... Борода его трепалась  под ветром. Шинель  взлетела

вверх. Под сапоги яркой, красной лентой бежали лампасы. - Не  пустишь?

Пущать не ведено? - все ближе  и ближе подступал он к корниловцу.-  Не

пу-у-у-стишь? Побросав  на пристани  седла, остальные  донцы  по-бабьи

растерянно размахивали руками. - Да разве не вместе сражались?!.. - Не

одну, что  ль, кровь  проливали?! -  А на  Касторной? Забыл?..  А  под

Луганском?.. - Подождите! - грозил кулаком гундоровец, уже отступивший

под ударом винтовки.- Подождите!  Вот заявятся наши части...  Заявятся

вот с фронта!.. - Осади-и!.. А на рейде, пока еще на якорях,  качались

пароходы, уже нагруженные беженцами. В стороне от них, около  нефтяных

пристаней, окруженный миноносцами, неподвижно,  точно вросший в  воду,

стоял английский броненосец "Император Индии". Дальше, почти на  черте

синего рейда  и седого  вспененного моря,  дымил французский  "Жан-Жак

Руссо". Мимо  него,  ныряя, как  легкая  шлюпка, выходил  в  море  наш

маленький узконосый "Дон". - Этот  кого погрузил? - спросил я  идущего

со мной поручика-алексеевца. Алексеевец пожал плечами.

    За  мостом   над   железнодорожными  путями   подымалось   солнце.

Подымаясь, оно  цеплялось за  крыши вагонов.  Вагоны на  путях  стояли

бесконечными  рядами.  Паровозы  первых  поездов  упирались  в   море.

Последние поезда, как рассказывали  вновь прибывающие беженцы,  стояли

под станцией  Тоннельной. -  И всё  новые и  новые прут!  - еще  утром

сказал  нам  молодой  ефрейтор  сводно-партизанского  отряда.-  Так  к

вечеру, пожалуй, до Крымской дотянутся!.. Вдоль вагонов серою,  унылой

цепью медленно тянулись казаки, офицеры, солдаты и беженцы. - Господа,

а где сейчас противник? - спросил группу офицеров мой сосед по вагону,

раненный в голову капитан-артиллерист с бронепоезда "Князь Пожарский".

Ему никто не ответил. Цепь тянулась  и тянулась дальше. На берегу  она

расползалась в обе стороны. Густой гул тысячи голосов уже доносился  к

нам с берега, заглушая тяжелые  вздохи ворочающегося под ветром  моря.

Солнце поднялось над мостом и остановилось.  - Не время ли? -  спросил

капитан-артиллерист. -  Пожалуй! Мы  зашли за  вагон и  сели  обедать.

Ветер сюда не  забегал. Он  бежал над  крышами, и  над крышами  швырял

песок. -  А ну!  - И  я встряхнул  котелок.- Придвигайся!  Камса  была

покрыта рыжими  кристаллами  соли.  Горечь стягивала  рот.  -  Гадость

какая! Черт!..- плевался капитан-артиллерист.- И хлеба ни крошки...  -

Смотрите, господа!  -  вдруг поднял  голову  поручик-алексеевец.-  Ах,

сволочь какая!.. В пяти  шагах от нас,  прислонясь к вагону  соседнего

состава, стоял английский  солдат. Он держал  в руках большой  толстый

ломоть белого хлеба, густо смазанный медом. Крутые челюсти англичанина

мерно двигались. - Харю как вздуло,  ишь дьявол!..- а всё ему мало!  -

Пирожное... скажу я  вам! -  Не нашей жратве  под стать!..  Англичанин

повернул голову,  улыбнулся, подошел  и, заглянув  в наш  котелок,  не

торопясь опустил  в карман  руку. Мы  смотрели на  него исподлобья.  А

англичанин тем временем достал  перочинный ножик, спокойно открыл  его

и, отрезав надкусанный край,  протянул нам ломоть, вновь  улыбнувшись.

На его пальцы желтыми капельками стекал мед. Мы как-то сразу  опустили

глаза,  потом  сразу  встали  и   вошли  в  вагон.  Котелок  за   нами

опрокинулся. Несколько рыбок покатились по песку.

    К вечеру на следующий  день мы сидели в  вагоне. На верхней  полке

горел огарок.  Стеарин капал  на  скамейку. Я  ловил на  рубахе  вновь

появившихся вшей и, задумавшись о чем-то, топил их в еще не  застывшем

стеарине. Но вот в вагон вбежал поручик-алексеевец. - Господа, в город

фронтовики входят.  Может быть,  идут и  наши полки.  Господа, айда  в

город! Мы побежали.

    Наползая  друг  на  друга,  точно  льдины  на  весенней  реке,  на

Серебряковскую улицу  въезжали  подводы.  -  Сво-ра-чи-ва-ай!..  -  Да

куда?.. Черт!  - кричал  кто-то с  крайней телеги.  - Сво-ра-чи...  Но

телега уже опрокинулась. На нее, рванувшись вверх, налетела вторая.  -

Эй, поручик!..  Поручик  Зубов!..  Испуганная сестра,  с  двух  сторон

сдавленная тачанками, махала рукой. - По-ру-чик Зу-бов!.. -  Прыгайте,

прыгайте!.. ...  Лошади хрипели.  Мы стояли  на панели,  прижавшись  к

мокрым стенам.  В  город  входили  не фронтовики.  Это  были  обозы  с

офицерскими семьями, беженцами  и дезертировавшими  с фронта  частями,

обогнанные нами  еще  на мосту  под  Екатеринодаром. Паника  в  городе

росла. Часам к восьми вечера она докатилась и до санитарных поездов.

    - Ах, так! Капитан-артиллерист встал и подошел к дверям вагона.  -

Так! Эта сволочь не знает?.. Хорошо!  Я сейчас же пойду. Я добьюсь.  Я

спрошу самого заведующего  эвакуацией. Я пойду  к генералу Карпову.  -

Идите, капитан! - Капитан, узнайте!  - Капитан! - Господин  капитан!..

Больные и  раненые тянулись  к  окнам. За  окнами было  темно.  Только

высоко в небе ныряли быстрые  лучи прожектора. Где-то вдали  стреляли.

Над рейдом метались пароходные  гудки. - Господин капитан!..  Слышите,

господин капитан?..  Уходят!..  Уже уходят!..  Господин  капитан!..  -

Бро-са-а-ют! ... Я вышел из  вагона вместе с капитаном. Подползая  под

соседними составами, мы  быстро вышли  на дорогу в  город. -  Говорят,

Деникин и  Сидорин,  как  псы, грызутся,-  рассказывал  мне  капитан.-

Деникин, говорят,  донцам  один  только  пароход  предоставил.  Ну-у-у

знаете, поручик, раз целую армию бросают,- нас, битый хлам, и сам  бог

велит! Черт дери,- довоевались, поручик! - Бра-атцы! Продают! Продают,

братцы!.. Станичники! - кричал  в темноте казак, зачем-то  обхвативший

руками телеграфный столб возле дороги.- Сперва все силы  повынимали...

нами же, братцы, куражились,  а теперь, бра-а-тцы...  А те, которые  с

чемоданами...  С  чемоданами  которые..  Кувыркаясь  в  проводах,  над

столбом звенел  ветер. По  дороге, мимо  столба, мчались  всадники.  -

Стани-и-и... -  Ну,  хорошо, я  пойду!  И, пройдя  несколько  улиц,  я

оставил капитана  и  опять пошел  к  санитарному поезду.  В  горах  за

городом шли бои с зелеными. В  городе тоже стреляли. По улицам  бежали

офицеры, солдаты  и  казаки. Согнув  спины,  они тащили  тяжелые  кипы

мануфактуры. Кипы  разворачивались, и  длинные черные  полосы  материи

яростно бились  под ветром.  - Вы  с  фронта? -  схватил я  за  шинель

какого-то бегущего офицера.-  Послушайте! Эй!..  Офицер остановился  и

бессмысленно на меня посмотрел. Слова мои рвал ветер. Я наклонился.  -

Послушайте, где дроздовцы? Вы не...  вы не слыхали?.. Офицер  качнулся

вперед и  дохнул  мне в  лицо  горячим  и терпким  запахом  спирта.  -

Послушайте! Но офицер вновь качнулся. Качнувшись, взбросил вверх руку.

Отскочить я не успел.  Падая, он ударил меня  по лицу. Я повернулся  и

пошел. Уже быстрее. Потом побежал. В городе громили винные склады. А с

гор, все еще отстреливаясь, уже спускались строевые части.

    Когда я  вернулся  к  вокзалу, вдоль  вагонов  нашего  санитарного

поезда шли черные фигуры  больных и раненых.  Двери всех вагонов  были

открыты и бились под ветром. - Поручик, идите скорей! А где капитан? -

крикнул мне из  темноты кто-то.-  Ведь не успеет!..  О, господи,  ведь

останется!.. - Да иди, не задерживай!.. Над черными фигурами  медленно

ползла темнота...

    Отлогими концами  хлестали  о  берег бегущие  вдоль  рейда  волны.

Небольшой пароход "Екатеринодар" качало и подбрасывало. Подбрасывало и

узкий - в три доски - мостик, брошенный с "Екатеринодара" на пристань.

- Сперва  носилочных!.. Господа,  порядок!.. По-ря-док!..-  надрываясь

под ветром,  кричал главный  врач нашего  поезда. На  берегу,  охраняя

пристань, стояли  юнкера Донского  военного училища.  За ними  чернела

толпа.  -  Не  напирать!..  -  Стрелять  будем!.  -  ...  твою   мать!

Приказано!..  И  вдруг   средь  молодых,   сильных  голосов   запрыгал

старчески-дребезжащий: - Прикладом?.. Прикладом, молокосос?..  Меня?..

Полковника?..  Рассыпавшись  цепью,  юнкера  двинулись  вперед.  Толпа

отступила.

    - Все равно! Все равно теперь!.. Р-раз!.. Чья-то шашка полетела  в

море.

    - Господа  офицеры!  Господа  офицеры!..  -  Честь,  твою  мать!..

Честь!.. Пощечина. Крик. Стрельба.  Ветер... ... Порвав цепь  юнкеров,

мимо пристани промчались расседланные лошади. Высокий верблюд,  черный

на фоне неба, поднял по-птичьи голову и, плавно качаясь, пошел дальше.

Вдруг калмык изо всех сил стал рвать поводья. Но верблюд  остановился.

Мимо него прошли три  танка. Вот танки свернули  к морю. На  мгновенье

остановились, потом вновь двинулись  вперед и, медленно, точно  ощупью

найдя отлогий  спуск,  пошли по  отмели  в воду.  Над  танками,  гулко

ударившись о  горбатую  броню, кувырнулись  волны.  Кувырнувшись,  они

вновь выпрямились  и побежали  дальше, такие  же пологие  и  ровные...

Носилочных уже  внесли  на "Екатеринодар".  Прошли  и с  костылями.  -

Держитесь! - кричал мне кто-то с палубы. - Прыгай! - кричали с берега.

Мостик подо  мной  рвануло.  Я  спрыгнул  на  мокрые  доски  палубы  и

обернулся.  Поручика-алексеевца  за   мной  уже   не  было.   Норд-ост

крепчал...

    Ночью с 12 на 13 марта "Екатеринодар" вышел в море. Свидетелем "13

марта" в Новороссийске я не был.

    ...  Когда  13-го  под  утро   я  выполз  из  трюма,  над   кормой

"Екатеринодара" всплывала заря. - Нет, не на Константинополь! - сказал

я  ефрейтору  сводно-партизанекого  отряда.-   На  запад...  В   Крым,

значит!.. Винт за кормою гудел.  Быстрыми петлями кружился над  мачтой

ветер.

    ЧАСТЬ III (апрель 1920 -октябрь 1920)

    Над Севастополем плескалось весеннее солнце. Токарь Баранов  сошел

по  лестнице.  На  дворе  остановился   и,  подойдя  к  окну,   кивнул

подпоручику Морозову. Подпоручик  Морозов сидел  на подоконнике.  Рука

его все еще  была подвязана. Лицо  осунулось. "Два сапога  - пара!"  -

говорили про нас  товарищи-офицеры. "Кащей  Бессмертный и  Бессмертный

Кащей! Тень на плетень!.." - Ну а насчет английского ультиматума  как?

Не слышно о перемирии?..- спросил токарь, положив локти на подоконник.

- Нет, опять не слышно... - Та-ак!..- Токарь вздохнул.- Ну, я пойду! -

И, надвинув картуз на брови, отошел от окна. Я стоял тут же в комнате.

Курил  махорку,  пытаясь  припомнить,  с  кем  из  солдат  и  офицеров

брошенного в  Новороссийске батальона  3-го Дроздовского  полка был  я

знаком.     Некоторых     припомнил.     Загарова,      подпоручика...

Вольноопределяющегося    Лемке...    Капитана    Перевозникова...    -

Расстреляют, как вы думаете?..

    ... Токарь скрылся за воротами. В воротах показался ротный писарь.

Писарь остановился и,  беседуя с  кем-то, повернулся к  нам спиной.  -

Скоро и  роты придут,  Николай Васильевич.  - Да,  скоро... Ни  я,  ни

подпоручик Морозов на ученье еще не выходили. - Черт возьми!.. - Брось

чертыхаться! .- И, помолчав, подпоручик Морозов вновь вернулся к давно

прерванной беседе. ...- Те, очевидно, кто командованье примет. - А кто

примет?.. Как ты думаешь?.. - А разберешься?..

    К окну подошел писарь. Протянул надвое сложенный приказ по  полку.

Подпоручик Морозов  одной рукой  неловко его  развернул и  вдруг  стал

расправлять, положив на подоконник. "Генерал-лейтенант барон  Врангель

назначается главнокомандующим  вооруженными силами  Юга России.  Всем,

честно шедшим со мной  в тяжкой борьбе,-  низкий поклон. Господи,  дай

победу армии, спаси Россию..."

    Над Севастополем плескалось весеннее солнце. С этого дня ни токарь

Баранов, ни солдаты о перемирии больше не спрашивали.

    ПАСХА В СЕВАСТОПОЛЕ

    - На кого черта куличи!.. Вино и  водка... - А у нас, господа,  не

только куличи,  но и  сырная  пасха будет.  В комнате  было  накурено.

Подпоручик Басов,  взводный 3-го  взвода, поручик  Науменко,  взводный

4-го, мой заместитель  подпоручик Виникеев  и заместитель  подпоручика

Морозова штабс-капитан Пчелин играли в карты. Поручик Злобин, командир

5-й роты, наблюдал за игрой. - Ну, а как же капитан Карнаоппулло?  Без

сладкого?.. - Всем не  угодишь!.. И так денег  мало,- на водку.  Дождь

бил в окно. Над нами, в мастерской токаря Баранова, пели солдаты.

    - Да к черту,  наконец, ваши  карты! И, сбросив  на ходу  насквозь

промокшую  шинель,  подпоручик  Ивановский   сел  прямо  на  стол.   -

Господа!.. - Подожди!..-  вбежал за  ним поручик  Матусевич, тоже  7-й

роты.- Подожди ты!.. По порядку!.. Я расскажу...

    - Ну, конечно!..  Девчонки  там  разные,  ножки,  панталончики...-

через минуту  уже рассказывал  он.-  Буржуи хлопают...  Мы  хлопаем...

Браво!.. Потом этот самый вышел,-  Павел Троицкий. Морда - что  лимон.

Хохот. Буржуи хлопать. Мы хлопать. "Павлуша!.. Павлуша!.." А  Троицкий

- поклоны. Направо - поклон, налево - поклон. "Павлуша!..  Павлуша!.."

Тут Павлуша этот  самый -  подбородок вперед  вытянул, рожу  идиотскую

склеил и начал насчет России прохаживаться. Шесть уездов, говорит, вот

вам и вся "Неделимая". Утром выйдешь,  к полдню - море... Повернешь  -

опять море... И делить, говорит, нечего!.. И все в этом роде. И все  в

стихах... Буржуи хлопать. Мы: "Стой, стерва!.. Ты сперва повоюй,  твою

мать в корюшку" - и свистеть, свистеть... А Ивановский - на кресло. Да

наганом - на толпу.  Ну, конечно,- врассыпную!.. А  он - раз!  раз!..-

осечки. Раз!..  Я его  за руку.  "Да он  не заряжен!"  - орет  кто-то.

Троицкий, что ли... "Так и по большевикам бьете, господа офицеры?.." -

Ты! Наган  бы  лучше чистил!  Подпоручик  Виникеев встал.  -  Позоришь

только, гороховый шут!..

    * * *

    ... В ночь под Пасху на улицах Севастополя густо гулял народ.  Над

Малаховым курганом мигали низкие звезды, мелкие, как песок. Звезды над

городом не мигали. Круглые и спокойные, они только изредко  опускались

за тучи. Тучи бежали  быстро. Быстро за ветром  уплывал с колоколен  и

веселый пасхальный  звон.  -  Тыл  живуч  и  неизменен,-  говорил  мне

подпоручик Морозов,  вышедший  со  мной на  улицу.-  Неделя  паники...

Пригнет  голову,  как  под  наганом  Ивановского,  и  вновь   лоснится

довольной харей... Я перебил его. - Николай Васильевич, а пить сегодня

будешь? -  Не  знаю... А  хочется...-  не  пить, а  головой  куда,-  в

пропасть!..  ...  Прошел,  качаясь,  пьяный  корнет.  Одна  шпора  его

звенела. Другой на сапоге не было. А из церкви на Чесменской  выходили

толпы народа. Нас  захлестнуло и  повлекло вниз по  улице. -  "Христос

во-скресе из мерт-вых",-  вполголоса пела  какая-то девица,  помахивая

мятым  нарциссом.   -   "Смер-тию   сме-ерть..."   -   подтягивал   ее

спутник-студент, влюбленно на нее поглядывая. - Христос воскресе!  Ну,

а воистину?.. Ну что же?..- упрямым  басом повторял кто-то за нами.  -

Ах, вам бы целоваться  только!.. Бас сердился: -  А вам без  прелюдий,

так сказать?.. Да в кровать прямо!..  - Нахал! Но в женском голосе  не

было ни злобы, ни раздраженья. - Поручик хочет. - "Мадам хохочет..." -

запел, засмеявшись, третий голос. А мимо нас, мимо девицы с  нарциссом

и ее влюбленного студента, мимо  высокого поручика с сердитым басом  и

его  щуплой,  смеющейся  барышни  шла,  флиртуя  и  улыбаясь,   богато

разодетая, праздничная толпа.  Но вдруг  толпа вздрогнула.  Влюбленный

студент  бросил  девицу  и,  работая  локтями,  метнулся  в  переулок.

Бросились назад и три каких-то  щеголя в кепках. Коммерсант в  котелке

быстро обернулся. И еще раз -  в другую сторону. - Где?.,  господи!..-

Его толкнули. -  Стой!..- неслось из  темноты за дворцом  командующего

флотом. И  опять: -  Сто-ой!.. Рассыпавшись  в цепь,  офицерская  рота

нашего  полка  уже   окружала  толпу.   Офицерская  рота   производила

мобилизацию.

    Гурали Мильтоныч,  толстый,  седой  армянин,  хозяин  квартиры,  в

которой стояли ротный и штабс-капитан Карнаоппулло, разливал водку.  -

Христово воскресенье - значит,  воскресенье!.. Пей, ребята!..-  кричал

ротный.- И что такое  жизнь офицера?!. Вот ты...  Ты вот скажи!..-  И,

взяв подпоручика Морозова за ворот гимнастерки, он перегнул его  через

стол.- Ты у нас философ... Ну и скажи: что такое есть жизнь офицера?..

- "... Видел он, что Русь свя-та-я",- пел штабс-капитан  Карнаоппулло,

развалившись в косом от старости кресле.- ... свя-та-я... Садись, душа

моя Нина!.. Не  святая ведь!.. А?..  Нина, полногрудая, прыщавая  дочь

хозяина, придвинула стул. Штабс-капитан быстро ее обнял. - Баб  святых

не бывает!..- И, икнув, запел заново:

    Видел он, что Русь свя-та-я Угасает с каж-дым днем..

    Нина!.. Вы любите дроздовцев?..  Он - это генерал  Дроздов-ский...

Господа, за генерала Дроздовского: ура!..  Но поручику Ауэ было не  до

генерала Дроздовского. - И ты?.. И ты сказать не хочешь, что есть наша

жизнь офицера?.. Ты?.. Философ?..

    Уга-са-ет с каждым днем, Точно свет... Точно свеч-ка до-го-ра-а...

    Нина, вы любите свечки?..- Засмеявшись, штабс-капитан навалился на

Нину плечом.  - Свечки,  вы понимаете?..  ... Хозяин-армянин  разливал

водку.

    - Пьешь? - Пью,-  ответил мне глухо  подпоручик Морозов.- А  ты?..

Пьешь?.. - Пью. - Мало пьешь!..  Ротный вскочил и замахал бутылкой.  -

Сюда!.. Сюда иди!.. Пей!.. Не хочешь?.. Садись, немчура,- пей!.. А ты,

немец, барон Врангель ты!..  Вильгельм!.. Пей, твою мать,  Deutschland

uber  alles...   твою...  -   Russland  uber   alles...*  -   закричал

остановившийся в дверях подпоручик  Ивановский.- Russlannnnd!.. ...  А

хозяин-армянин      все      разливал      и      разливал      водку.

----------------------------- * Россия превыше всего (нем.).

    Мокрая после дождя улица блестела под солнцем. На другой  стороне,

около ворот двухэтажного  дома, стоял мальчишка.  Мальчишка тянулся  к

ручке звонка. Но она  уплывала из-под его рук.  Какой-то нищий шел  на

костылях через улицу.  Костыли были кривые,  как коромысла.  Коромысла

гнулись.  -  Зачем,  дед,  на  коромыслах  ходишь?  Слушай,  зачем  на

кара-мыслах?..  -  Лаваш,  лаваш!  -  прошел  торговец.  "La  vache  -

по-французски корова... корова,- стал  припоминать я,- jai, tu  as..."

... Под воротами нашего дома меня поднял Зотов.

    Когда я  проснулся,  на  окне комнаты  расползались  красные  лучи

солнца. Около окна  стоял подпоручик  Виникеев. Подпоручика  Виникеева

рвало. Я встал.  Взял его  под руку.  На дворе  было совершенно  тихо.

Взвод точно вымер.  - Вы думаете,  я пьян? -  лепетал над моим  плечом

подпоручик Виникеев.- Я всего только наве-се-ле - на-весе... К воротам

подбежал токарь  Баранов.  - На-ве-се...  на-веселе  я!.. Вот  что!  -

Баранов выбежал на улицу и быстро захлопнул ворота. Встревоженная  под

воротами лужа играла  широкими, красными от  вечернего света  кругами.

Поставив подпоручика Виникеева возле бочки, я пошел обратно в комнату.

По лестнице,  кажется, из  мастерской токаря  спускался  штабс-капитан

Карнаоппулло. -  Токарь  и  большевик  есть  синонимы,-  сам  с  собою

беседовал  он.-   А  потому...   как  всякие   вредители...   э-э-э...

подлежат... э... уничтожению...  Эй! чего хохочете!  - вдруг  закричал

он,  задрав   голову.  Столпившиеся   на  верхней   площадке   солдаты

разбежались. ... Голова моя болела. Плечи тянуло вниз.

    На следующее утро,  часов в  одиннадцать, роту  построили. -  Нет,

всем строиться! -  крикнул мне ротный.-  Всем!.. Да не  на учение,-  к

штабу зачем-то... На дворе штаба полка сидели и лежали мобилизованные.

Когда наша рота вошла во двор,  их подняли и вывели. Пришла 5-я  рота.

Потом 8-я и 7-я. 7-я пела:

    ... надви-и-нув кивер свой пехотный, Выйду я на улицу, печата-я  с

носка-а...

    Подпоручик Ивановский, в  числе запевал,  пел громче  всех. -  Эх,

песнь моя! - играл и звенел его голос.- Любимая!

    Буль-буль-буль бутылочка казенного вина!

    - Смотри-ка, стаяло  все. А  ногам  холодно! -  жаловался  кому-то

Зотов, подымая то  одну, то  другую ногу, обутые  в порыжелые,  рваные

сапоги.- Ну и вот, значит,- эх, холодно! - как убег, значит,  Баранов,

так и  не  возвращался больше.  Уж  больно это  его  господин  капитан

Карнаоппулло пригрели. И станок его расколотили, и пороть собралися...

Наконец батальон выстроили. Появившийся в дверях штаба генерал  Туркул

улыбался. За ним  шла какая-то  женщина, в  старом поношенном  пальто,

из-под которого  виднелись  складки  дорогого  платья.  Когда  женщина

сходила по ступенькам,  платье торжественно  шуршало. -  Пожалуйста!..

Будьте  так  любезны!..-  сказал   женщине  генерал  Туркул  и   опять

улыбнулся. Женщина стала обходить  роты. Перед некоторыми солдатами  и

офицерами она подолгу останавливалась. Остановилась она также и передо

мной. - Этот?  - спросил  Туркул. Женщина  вздохнула. -  Нет! -  потом

подняла брови  и  пошла дальше.  -  Этот?  Генерал Туркул  от  нее  не

отставал. - Нет, не этот... - Этот? - Этот, ваше превосходительство! -

сказала она  наконец,  остановившись  перед  подпоручиком  Ивановским.

Подпоручик Ивановский - вдруг  - сразу побледнел. -  И этот еще,  ваше

превосходительство... Потом батальон развели по квартирам.  Подпоручик

Ивановский и унтер-офицер Сахар были оставлены при штабе.

    Уже вечерело... -  Такой хороший  офицер!.. - С  чего хороший!  Уж

Врангель подтянет...  Подпоручик Виникеев  доел брынзу  и  старательно

собрал со  стола  крошки. -  Врангель  всех, господа,  подтянет.  -  И

подтягивать нечего!.. С пьяных глаз, конечно... - Конечно, с пьяных! -

Подпоручик Басов бросил  на пол  догоревший окурок.-  Не бандит  ведь,

слава тебе  господи!  И на  кой  ему леший  эта  дрянь -  жемчуга  эти

понадобились!.. -  Не  бандит, а  туалеты  взламывает!.. А  на  кой  -

известно:  бросьте,  поручик,  дурака  разыгрывать!  -  Вытирая  губы,

подпоручик Виникеев улыбнулся.- А  знаете, господа, сколько дрянь  эта

стоит?.. -  Идут!..  Идут!..- закричали  вдруг  на дворе  солдаты.  Мы

выбежали. За воротами - к штабу полка - шло одно отделение  офицерской

роты.  Через  час  подпоручика   Ивановского  и  унтер-офицера   Сахар

расстреляли. Кто была женщина в поношенном пальто и дорогом,  шелковом

платье, я  не  знаю...  А еще  через  час  штабс-капитан  Карнаоппулло

прибежал к нам на двор. - Ну  как, пришел Баранов? - услыхал я  сквозь

открытое окно. - Никак нет, господин капитан! Ефрейтор Плоом вытянулся

и взял под  козырек. -  Ну так  вот что,  ребята! У  него там  наверху

какой-то красный диванчик  имеется... Там, в  каморке... Знаете?..  Ну

вот!.. Срывай с  него, ребята, бархат!  Шей погоны! Да  живо! ...  При

вечерней перекличке вся 6-я рота была уже в новых бархатных погонах.

    В ту же ночь нас неожиданно подняли. А под утро, когда солнце  еще

только всходило, Дроздовскую дивизию погрузили на пароходы и отправили

десантом на  Хорлы. Меня  и подпоручика  Морозова, как  не вполне  еще

окрепших, оставили в Севастополе - при хозяйственной части.

    - Помнишь библейскую  историю  с  Красным морем?  -  взяв  вечером

метлу, спросил меня подпоручик Морозов.- Когда отряды Моисея проходили

море, оно расступилось. Помнишь?.. Прошли - море хлынуло назад. Так  и

сейчас. Дрозды прошли, и - смотри-ка!.. Через двор шел токарь Баранов.

За стеной в соседней комнате звенел женский смех; в квартиру,  комнату

которой мы занимали, вернулась хозяйка-еврейка с дочерьми-курсистками.

- Да...- сказал я, подумав.- Но нас, брат, не захлестнуло. - Пока!.. И

подпоручик Морозов  вдруг отвернулся.  Подметая комнату,  он изо  всех

углов извлекал пустые бутылки...

    "CREDO" ПОДПОРУЧИКА МОРОЗОВА

    Прошло недели две.  Вернувшиеся с Хорлов  Дроздовские полки  давно

уже расквартировались по деревням Евпаторийского уезда.  Хозяйственные

части также  готовились  к переезду.  Собрались  и мы  с  подпоручиком

Морозовым. - Завтра, Николай Васильевич? - Завтра. - Пешком пойдем?  -

Пешком... Ну  ее  к богу,-  хозяйственную!..  Был уже  поздний  вечер.

Развязав вещевой  мешок,  подпоручик Морозов  разбирал  свои  немногие

вещи. За стеной пела дочь хозяйки:

    Как цветок голубой Среди снежных полей...

    - Что ты  там  уничтожаешь? -  спросил  я Морозова,  который  рвал

какие-то мелко  исписанные  листы  бумаги.  -  Так,  чепуху  всякую...

Записки... -  Твои?  -  Мои.  - А  ну,  покажи!..  Подпоручик  Морозов

замялся. - Да  покажи!.. Чего там!..  - Ну ладно!..-  Он протянул  мне

несколько листиков.- Но ведь это... интересно только для... только для

меня обязательно...

    Светлый луч засверкал Мне из пошлости тьмы,-

    опять запела курсистка.  - Циля!.. Циля!..-  перебила ее  другая.-

Смотри, Циля!..  "...  И пусть  белый  не станет  красным,  а  красный

белым,-  с  трудом  разбирал   я  упавший  набок  почерк   подпоручика

Морозова,- но годы гражданской войны  откроют, наконец, наши глаза,  и

белый увидит в красном Ивана, а  красный в белом - Петра...  Утопия?..

Может быть!.. Но я  привык верить своему сердцу..."  Я поднял глаза  и

посмотрел на подпоручика  Морозова. Он  все еще сидел  против меня  и,

смутившись, смотрел в окно. За окном было темно. Только угол соседнего

дома  освещался  нашим  окном  и  выпирал  из  темноты  желтым,  тупым

треугольником. "А пока что,-  вот в этом вся  и бессмыслица,- читал  я

дальше,- пока  что  я  должен тянуть  эту  лямку.  Отступающий  всегда

гибнет. Я погибнуть  не хочу.  И вот  белое движение  волочит меня  за

собой. Идея, способная на вырождение,  не есть идея. Над идеей  белого

движения я ставлю крест.  А бессмыслица ползет дальше...  Я не верю  в

чудо, но,  к нашему  несчастью, генерал  Врангель, очевидно,  все  еще

верит. Не потому  ли утвердил он  новый знак отличия  - орден  Святого

Николая-чудотворца?.. ...  На долгих  путях от  Брянска, через  Севск,

Харьков, Ростов, Екатеринодар до Новороссийской бухты люди тысячи  раз

теряли свою веру. Офицеры распродали награбленное имущество  (заметьте

падение цен!);  распродав,  занялись  злостной  спекуляцией  (заметьте

повышение!)..." Я  улыбнулся: -  Ты экономист,  подпоручик! -  и  взял

следующий лист.  "Деникин  низко поклонился  и  ушел. Я  кланяюсь  его

честности. Кланяюсь не только низко,- до самой земли. И, господи,  как

был бы я счастлив, если б смог я поклониться еще раньше". Я  пропустил

несколько строчек. "... Так зачем же приехал Врангель и что он  хочет?

Впрочем,  о  Врангеле   говорить  трудно,-  он   утвердил  орден   Св.

Николая-чудотворца... Приехать  с  ультиматумом о  заключении  мира  и

взяться за  продолжение  войны!.. Бросать  людей,  потерявших  идею!..

Куда?.. На  гибель?.. С  чем  он уедет?.."  Я вновь  перескочил  через

несколько строчек. "... И недавний десант дроздов под Хорлами, десант,

о котором мы, офицеры того же полка, не можем решить, блестящая ли это

удача или  полное поражение.  А зима..."  Дальше я  разобрать не  мог.

Потом буквы вновь выровнялись. "Да, так идут наши дни!.. Что  делается

за фронтом - я не знаю... Чем живут наши враги и чем они держатся -  я

не знаю... Я  не знаю и  того - только  ли они мне  теперь враги?..  Я

люблю человека  и жизнь,  и когда  те, что  теперь за  фронтом,  стали

дешево расценивать и жизнь и человека, я назвал их врагами. Моя ли это

вина?

    В ту ночь был белый ледоход, Разлив осенних вод. Я думал: вот река

идет. И я пошел вперед.

    А теперь?.. Токарь Баранов говорит: перемелется, мука будет! - так

нужно для нового хлеба. Токарь Баранов не видит звездочек,  чернильным

карандашом нарисованных у меня на погонах, и говорит со мною по  душе.

Но я говорить с ним по душе  не могу. Я эти звездочки вижу!..  Токарь,

может быть, и прав, но  ведь если б зерно имело  мозг, разум и волю  и

если б оно знало даже, что молоть его будут для нового хлеба, оно  все

равно добровольно бы под жернова не ложилось!.. Впрочем, мысли  токаря

не мои мысли!.. Своих у меня сейчас нет... Я и пишу в надежде отыскать

их,- так, случайно наткнуться... Мне  очень страшно тыкаться мордой  в

пустоту... А  победили  меня  свои  же,  и  уже  в  первом  бою,-  под

Богодуховом... Но и  побежденный хочет жить  и дышать... Господи,  как

трудно быть  подстриженным  под  погоны!..  Я  не  могу  уйти  -  меня

расстреляют. Я не могу  не стрелять - меня  пристрелят. Я не  могу..."

Дальше было зачеркнуто. "... Но я могу зажмурить глаза... Пусть  несут

меня события. Я верю, что неперемолотое для нового хлеба зерно тоже не

пропадает. Упав  во вновь  перепаханную землю,  оно даст  ростки.  Кто

перепашет землю - я не знаю.  Мне суждено умереть или дождаться..."  Я

вновь поднял голову.  - Циля, да  неужели правда? -  Ну конечно! Я  же

сказала...- вновь донеслись до  нас голоса за  дверью.- Я нашла  здесь

"Физиологии" Данилевского, и  теперь мы  сможем... - Идем  в город!  -

вдруг коротко бросил мне подпоручик Морозов. - Подожди!.. Третий  лист

был исписан  крупнее. Читать  стало легче.  "Вы или  мелко  плаваете,-

говорят мне  офицеры  поумнее,-  или  просто  трус,  уходящий  в  свою

скорлупу..." Я улыбнулся. - Говорят? - А как же!.. - Это ты?., трус?..

- А как  же!.. Впрочем... Да  идем в  город!.. - Да  подожди ты!  "...

Ничего не говорят. Офицеры поглупее пьют, играют в карты, рассказывают

анекдоты и хохочут, как  автомобильные гудки. И  потому, что вместе  с

ними не понимаю я ровно ничего, я могу еще иногда улыбаться, могу жить

и даже  надеяться выжить.  Иначе  пришлось бы  (вот сейчас!)  идти  на

понтонный мост и там, где поглубже, где мальчуганы удят рыбу,  головой

вниз броситься в Северную бухту. ... Сегодня я гулял по улице  Матроса

Кошки.  В   грязи  возились   ободранные  ребятишки   всегда   веселой

Корабельной Слободки. Я смотрел на них  и тоже улыбался... А завтра  -

может быть,  завтра я  вновь уеду  на фронт.  Какая бессмыслица!..  Вы

хотите  знать  мое  "credo"?  Мое  "credo"  в  упрямом  сознании,  что

бессмыслица  когда-нибудь  осядет  и   что  человек,  нравственно   не

подгнивший, не осядет вместе с нею..." Говорить ни о чем не  хотелось.

Мы вышли молча и пошли в городской  сад. В саду гулял народ. Мимо  нас

прошли два французских матроса, окруженные проститутками.  Проститутки

учили их заборным словам. Французы  смеялись и, выкрикивая эти  слова,

коверкали их по-своему. На поплавках над бухтой играл военный оркестр.

За поплавками,  далеко  в  море,  стояли  какие-то  крейсера,  кажется

французские. - Пойдем  к воде!  - сказал мне  подпоручик Морозов.  Под

ветром, бегущим  с  моря, спокойно  качались  черные кусты.  В  кустах

сидели парочки.  Пробирались  к  кустам и  французы  с  проститутками.

"Бо-же ца-ря хра-ни..."  - поплыли  вдруг над садом  звуки оркестра  с

моря. Подпоручик Морозов остановился. - Идем домой!.. Да идем же!..  -

Под козырек! Под козырек! - на главной площадке сада кричал  кто-то...

А французы в кустах продолжали смеяться и, выкрикивая заборные  слова,

все больше и больше их коверкали.

    На следующее  утро  мы  вышли  в полк.  К  порванным  листам  наши

разговоры больше  не возвращались.  Впрочем, как-то  я сказал  ему:  -

Слушай!.. Сбрей бороду!.. Ты все-таки не апостол!..

    ПЕРЕД НАСТУПЛЕНИЕМ

    Был еще  только май,  а уже  степи вокруг  деревни Подойки  успели

выгореть под  солнцем. Над  степью ползла  пыль. Она  ползла  особенно

густо, когда  по вечерам  к  татарским деревням  сходились  стоголовые

стада длинношерстых белых овец. Занятия в полку производились по утрам

и к вечеру.  Днем солдаты спали.  - Скажите, подпоручик,  куда это  вы

постоянно уходите?  -  спросил  я  как-то  подпоручика  Басова.-  Лишь

выпадет свободный часок, вас - до свидания! - и не видать больше!..  -

Подпоручик в  колонии девчонку  нашел!  Немочку? А?  - подошел  к  нам

поручик Наумснко.- Вот уж действительно седина в голову, бес в  ребро!

Подпоручик Басов ничего не ответил. Во время хорловских боев  поручика

Ауэ легко ранило. Кажется, в кисть руки. Роту принял поручик  Кумачев,

присланный к нам из 3-го батальона. Вместе с ротным был также ранен  и

штабс-капитан Пчелин. Подпоручик Виникеев был убит. В числе двенадцати

солдат  нашей  роты  был  убит   и  эстонец  Плоом.  С  новым   ротным

штабс-капитан Карнаоппулло  не ладил.  - Отправлю  вас в  офицерскую,-

сказал ему  как-то поручик  Кумачев.- Слыхал  я про  ваши геройства  в

обозе, как же, слыхал!.. Штабс-капитан быстро, на каблуках, повернулся

и пошел к  своей хате.  Через час он  вновь вернулся,  уже с  четырьмя

золотыми нашивками на  рукаве. - За  один час -  да четыре ранения!  -

засмеялся  поручик  Кумачев,  опускаясь  на  завалинку  перед  хатой.-

Здорово!.. В  это время  к поручику  Кумачеву подошла  какая-то  тощая

собака. Она  подняла  вверх черную  круглую  морду и  глубоко  в  себя

втянула воздух. Поручик Кумачев поднял стэк и с силой ударил собаку по

носу. Собака взвыла и побежала по степи. - Капитан, нашейте пятую!

    Дымок над  крышами бежал  ровными  голубыми полосами.  На  голубые

полосы ложилось лиловое небо. Небо тяжелело. Со стропил  недостроенной

церкви сползало солнце. Мы шли с учения. - Гляньте, господин  поручик!

- повернулся ко мне рядовой Зотов.- Никак пополнение!.. -  Пополнение?

- Поручик Кумачев  поднял бинокль.-  А и  правда!.. А  ну, ребята:  по

хатам -  ура!  -  Ура! Размахивая  винтовками,  солдаты  бросились  по

халупам. Взвод пополнения стоял и возле нашего двора. Когда я вошел во

двор, из  хаты, уже  без винтовки,  вышел подпоручик  Басов. Выйдя  на

дорогу, он ускорил  шаг и  пошел по  направлению к  колонии Мальц.  По

дороге перед  ним  бежала  длинная тень,  точно  вдоль  реки  быстрая,

острогрудая лодка.  -  Здорово, молодцы!  -  крикнул за  мной  поручик

Кумачев. Прибывший взвод ответил  умело. Это были старые  николаевские

солдаты,  посланные  царским  правительством   во  Францию  и   теперь

отправленные французами  назад  "на родину".  Унтер-офицер  Горохов  и

ефрейтор Телицын собрали возле себя чуть ли не всю роту. - К  примеру,

у них, скажем, Марсель есть. Город такой, мон плезир, одним словом...-

рассказывал Горохов.-  А  я  в  нем все  одно  как  в  деревне  своей,

прямо-таки по обыкновению расхаживал... И вот, ребята, подходит ко мне

ввечор одна  мамзель французская.  А в  чем  душа у  ей держится  -  и

неизвестно, если говорить по  откровенности. Уж больно  мне все в  ней

слабосильным показалось... Мамзель, говорю, пардон, но не с такими мне

хаживать!.. - ... от милитаризма!  - солидно докладывал другой  группе

ефрейтор Телицын.- И  еще, земляки, вандализм  у германцев сильно  был

развит. И  все, значит,  супротив Франции.  Э-эх, да  ничего вы  и  не

видели!.. -  ...  Да  ну-у-у?..-  спрашивал  поодаль  рядового  Осова,

взятого в плен  под Хорлами красноармейца,  высокий солдат в  короткой

французской шинели.- И действительно поотбирали? - Правда,  говорю!..-

Солдат в короткой шинели наклонился над самым лицом Осова.- ... И  мы,

брат,  заявляли!..   Нас,   заявили  мы,   большевицкой   властью   не

стращайте!.. Мы сами,  как вам,  граждане, может  быть, и  известно...

Осов быстро ткнул его в бок.  Оба замолчали. Я вошел в хату.  Вечерний

свет едва пробивался сквозь маленькие  узкие окна. На лавке под  окном

сидел слепой  Антон,  брат  нашего  хозяина.  Его  изрытое  германской

шрапнелью  лицо  было  поднято  вверх.  Над  впадинами  глаз   свисали

желто-лиловые мягкие  бугры мяса,  чуть-чуть прикрытые  кожей. Носа  у

Антона также  не было.  Одни ноздри.  -  Кто? -  Свой,- ответил  я.  -

Слепому теперь все свои стали...  А чего раньше-то думали? Я  поставил

винтовку в  угол и  молча подошел  к открытым  дверям. По  дороге  шли

солдаты 5-й роты.  Среди них "ефрейтор"  Подольская, молодая,  толстая

доброволица,  с  кривыми  ляжками  над  коленями,  обтянутыми   синими

галифе-диагональ. - Здравствуйте! -  еще издали кричала она  гнусавым,

как у сифилитика, голосом.- Здравствуйте, господа французы - цвет  наш

и сливки! Вечером, когда мы лежали на траве за хатой и, пуская  тучами

дым, курили едкий крымский табак,  к нам подошел поручик Злобин.  -...

Ноги у ней воняют, под мышками  болото,- рассказывал он, подсев к  нам

на траву,- вся вдоль и поперек истыкана, а вот, извольте видеть,  ласк

требует!.. Я  ей говорю:  Подольская,  плыви на  легком катере,  да  к

матери к  такой-то,  а она,  да  сквозь  зуб вырванный,  да  с  этаким

свистом,  знаете,  сладким:  "Золотой  мой!  Единственный!  Губ  твоих

хочу!.." Ах ты стерва! -  Злобин сплюнул.- Губ хочет!.. Вот,  господа,

сойдись раз с бабой, липнет потом, как жидкий навоз на подметку...  Мы

молчали. Протянув руки, от сарая в хату прошел слепой Антон. По степи,

за  косым  забором   бежали  голубые  тени.   Доплывал  Далекий   звон

колокольчиков и  бубенцов.  По  дороге из  колонии  Мальц  возвращался

подпоручик Басов. Подпоручик Басов пел:

    Во су-бо-о-ту... в день не-на-а-стный...

    Был воскресный день. Занятия  не производились. На белых  каменных

заборах колонии Мальц золотыми пятнами играло обеденное солнце. - Ишь,

черти,- просверлили!  Метров до  двухсот  будет! -  сказал  подпоручик

Морозов, подойдя к колодцу посреди улицы и склонившись над срубом.  За

колодцем, ведя за  руку девочку  лет пяти, шла  старушка. -  Mahlzeit,

Mutter!* -  крикнул  я ей.  Услыхав  немецкую речь,  старушка  ласково

закивала.  Вскоре   мы  сидели   у   ней  в   хате  и   пили   молоко.

------------------- * Пообедаем, матушка! (нем.).

    - ... Но ведь Он любит нас, и Он простит мне. Я не могу, сынок, не

жаловаться,- говорила мне на каком-то мало понятном, швабском  наречии

колонистка.- И не на Него в небе жалуюсь я, сынок мой, а на детей его,

позабывших слово святое, а потому, сынок, и наказанных. Смотри,- и всё

по Писанию исполнилось... И брат против брата пошел, и мор, и голод...

Грех один, и ответ  один держим, сын  мой. Вот и  мы... ведь все  наши

свиньи, и телка наша...  (Это когда черкесы  с аулов спустились)...  и

телка подохла... С Кавказа ведь далеко!..  А как дошли мы до Крыма,  и

как приняли нас... Да ты меня, сынок, слушаешь? - Слушаю, бабушка... А

сидящий против нас подпоручик  Морозов подбрасывал на коленях  девочку

и, забавно тряся бородою, лаял,  как дворовый ленивый пес. Дергая  его

за бороду, девочка смеялась.

    Когда к  вечеру мы  возвращались домой,  Морозов на  краю  колонии

вдруг остановился.  - Смотри!  Вот  он, старик-то  наш... Вот  где  он

пропадает!.. На чисто  выметенном дворе  небольшого домика  подпоручик

Басов колол  дрова. Гимнастерку  он скинул.  Фуражки на  нем также  не

было. Над головой  то и  дело взлетал  топор. На  пороге домика  сидел

бритый старик-немец.  Немец курил  трубку. Какая-то  женщина  погоняла

хворостинкой тощих гусей. -  Не будем нарушать  идиллии!.. И мы  пошли

дальше.

    В степи  около  Мальца  за пасущимися  конями  колонистов  гнались

донцы. Четыре лошади были  уже пойманы. Их  держал коновод. Верхом  на

крутоногом белом  коне на  дороге стоял  казацкий полковник.  -  Скоро

наступать будем! -  сказал мне  подпоручик Морозов.-  Донцов на  коней

сажают!.. Идем.

    - Фельдшер Дышло у  вас? -  как-то вечером  вбежал к  нам во  двор

поручик Злобин.- Черт  возьми... Фельдшер  Дышло!.. Фельдшер...  Через

минуту, размахивая  тяжелой  медицинской сумкой,  фельдшер  Дышло  уже

бежал через  поле.  Мы  вскочили  и  побежали  за  ним.  ...  Ефрейтор

Подольская стояла  на  четвереньках посреди  офицерской  халупы  пятой

роты. Она  колотила по  полу ногами  и дико  кричала, брызжа  на  руки

слюною. Груди под ее гимнастеркой колыхались. Гимнастерка была также в

слюне. - Сулема,- сказал спокойно фельдшер.- Известное дело -  сулема!

- И,  выпрямившись,  он  стал  озираться вокруг  себя.  В  халупе  был

невероятный беспорядок.  Лишь плита  была  прибрана. На  плите  стояла

кастрюля  с  молоком.  Над  кастрюлей  вздымался  пар.  -  Ловко  баба

устроила!

    Фельдшер Дышло подошел к печке. -  Ах ты, ахтерша ты, мать твою  в

порошок!  И   рассчитала-то  вовремя!..   Смотри,  ки-пи-ит!   А   ну,

господа...- Он поднял кастрюлю.- Спасай ее по ее же рецепту! Гады!..

    В тот же день, когда солнце опускалось за степь и подпоручик Басов

возвращался из колонии, мы видели,  как под руку с поручиком  Злобиным

ефрейтор Подольская  уже вновь  отправлялась на  сеновал. Приказом  на

следующее утро генерал Туркул удалил из полка всех женщин не-сестер, а

вечером того же  дня, как  раз в  то же  самое время,  когда Злобин  и

Подольская отправлялись на сеновал в последний раз, верстах в  четырех

от нас,  в колонии  Гольдреген, застрелилась  поручик Старцева,  Вера,

оставив короткую записку: "Не могу  перенесть обиды, первой со  времен

Румынского похода. Поручик Старцева".

    ... Ни газет, ни слухов. -  Завтра будет ясная погода... -  Хорошо

бы борщ заказать, поручик Науменко!..  Зевок. - Я, господа, с  уксусом

люблю... - Занятий сегодня  не будет,- вдруг,  выходя из хаты,  сказал

нам поручик Кумачев. -  Пойду в Мальц!..-  решил подпоручик Басов.  Но

уйти он не успел, так же как не успел лечь поручик Науменко. С раннего

утра весь батальон заставили чистить сапоги.

    Штабс-капитан Карнаоппулло бегал и волновался: - Если, вашу  мать,

сорвете церемониалку... не в ногу  иль что... всех, вашу мать,  засолю

нарядами! Усы  его  были  туго  скручены и  вытянуты  в  длину.  Синий

подбородок гладко выбрит. В полку ожидался приезд генерала Врангеля. К

полдню  весь  полк  стянулся  к  Подойкам  и  выстроился  в  степи  за

недостроенной  церковью.  Безрукий  подполковник  Матвеев,  наш  новый

батальонный, подравнивал роту при помощи  вытянутой веревки. - И  чтоб

смотреть молодцами!  Чтоб  огонь  в глазах  был!  Чтоб  грудь  колесом

стояла!.. На краю деревни толпились крестьяне. Красные и желтые платки

на бабах горели под  солнцем ярким огнем.  Иногда на солнце  наползали

облака. Тогда солдаты  ставили винтовки  как "на  молитву" и  рукавами

гимнастерок вытирали с лица пот. -  Так и при Николае бывало!..  Ждем,

ждем, а генерал,  мать его... -  Молчи ты! -  перебил Осов  Васюткина,

солдата в  короткой  французской  шинели. -  Ждем,  ждем...  -  Молчи,

говорю!.. Здесь, брат, за это...- и совсем тихо: - ... шкуру сдерут...

Вот что!.. Наконец далеко в степи показались три автомобиля.

    На генерале Врангеле была черная бурка. Когда бурка распахивалась,

под ней сверкали ордена. Тощий и  высокий, он быстро шел вдоль  строя.

За ним  вприпрыжку  бежали  представители  французского  командования,

толстые и  коротконогие.  Пытаясь  не отстать  от  Врангеля,  французы

спотыкались, взбрасывая  коленями  полы голубых  коротких  шинелей.  -

Орлы!..-  кричал  генерал  Врангель.-   Орлы-ы!..  Дальше  я  не   мог

разобрать, генерал  Врангель был  уже  далеко. -  Ишь ноги!  -  сказал

Зотов.- Сажени  косят!  ...  Потом было  произведено  показное  ротное

учение  офицерской  роты,  после  чего  полк  проходил  церемониальным

маршем. А через  три дня,  23-го мая, вся  Дроздовская дивизия,  после

молебствия и нового церемониального марша, выступила на северо-восток.

    Был жаркий полдень. Под  Юшунью степи уже  казались не золотыми  -

коричневыми. Над  травой  клубился мелкий  серый  песок. -  Привал!  -

скомандовал наконец генерал  Туркул. Мы  сидели в  тени, под  каким-то

забором. Некоторые  переобувались. Другие  побежали  за водой.  -  Бог

даст, расширим  плацдарм!..  Выйдем  на  Украину...-  говорил  поручик

Науменко,  выковыривая   пальцем  песок   из  ушей.-   Там,   говорят,

восстание... - В  ухе? Мы засмеялись.  - ... Ну  и вот! -  рассказывал

вполголоса за моей спиной рядовой  Зотов.- Ну, и говорит мне,  значит,

этот самый  немец: "Высокий  у вас  такой есть,  с усами  с  седыми...

каждый день  к нам  хаживал..." Ну  и что?  - спрашиваю.  "Да  ничего!

Только он у меня как будто  бы остаться хотел. Пусть, грит, полк  куда

хочет уходит, а я  и у тебя, дед,  поживу... Ты меня что,  припрячешь?

Цивильное, грит,  дашь?.. На  этом  и порешили.  Так вот  что,  сынок,

говорит, передай ему, значит,- остановились у нас, и тоже из военных".

Нет! - говорю. Не знаю я такого, чтоб у тебя остаться хотел... Да и не

полагается это... Я встал и, закуривая, отыскал подпоручика Басова. Он

лежал на земле, хмурый и молчаливый.

    Палило  солнце...  В   степи  по  далеким   дорогам  шли   войска,

бронемашины и  танки.  В небе  летали  аэропланы. Вся  Крымская  армия

выступала на Перекоп.

    25-е МАЯ

    Во всем  Армянском  Базаре  остались всего  только  два  колодца,-

остальные  были  засорены.  -  Ужо  напьетесь!..  Потом,  вашу   мать,

напьетесь!.. Не  подходи!  Не велено!  Часовые  никого к  колодцам  не

подпускали.

    ... Ночь  была  темная. Низкие,  полуразрушенные  дома  Армянского

Базара, нагретые  за день  солнцем,  остыть еще  не успели.  На  узких

улицах было душно. Мы сидели на земле, прислонясь спиной к  выбеленным

стенам. - Говорят, соляные  промыслы статья, конечно, не  доходная...-

недоверчиво басил  в  темноте кто-то.-  И  говорят, живут  они  потому

нехозяйственно... - Телицын, дай напиться! - перебил его голос другой.

- Ишь, черт липкий!.. Про всех  ежели... - Липкий?.. А сам, как  махру

выпрашивал... - Эт-то, брат, совсем другой коленкор!.. Да отчаливай!..

... И опять поползло молчание. Показался желтый краешек луны.  Темнота

раскололась. Местами стало видно, как на улице качается желтая пыль. К

колодцу в конце улицы подводили коней. Потом коней оттянули назад. - А

полковника какого-то  пропустили,- подошел  к нам  поручик  Науменко.-

Полведра, чтоб ему  лопнуть, вызудил.  - На  то и  полковник!.. -  Два

просвета - два брюха. - Полковники  да лошади - эти в цене,  значит!..

Поручик Науменко  сел  рядом  со  мной. -  Спать  хочется!..-  Он  тер

кулаками брови и зевал, наклонив голову к поднятым коленям. Луна опять

уползала за тучи. - Ста-но-вись!

    Когда мы подошли к Перекопскому валу, светать еще только начинало.

Вдали, за валом,  раздавалась частая ружейная  и пулеметная  стрельба.

Временами гудела и артиллерия. -  Марковцы и корниловцы пошли в  лоб,-

подымаясь с нами  на вал,  разъяснял поручик  Кумачев.- С  Чонгарского

полуострова двинул генерал Писарев  со своими кубанцами.  А тут еще  и

Слащев под Мелитополем  высадился... Баня!  С вышины  вала были  видны

далекие степи. - Здесь, господа, и местность прямо для боя создана!  -

продолжал, разворачивая карту, поручик.- Если армия выйдет на Никополь

- Большой  Токмак  - Бердянск,  у  нас снова  опорная  линия  имеется.

Видите? Второй Перекоп.  Правый фланг  упрется в Азовское,  левый -  в

Днепр. А ну - сунься!..

    Бой на севере все больше  разгорался. В ров перед нами  опускались

солдаты,- очевидно, к колодцам. Со рва подымался холод. На дне  ползли

туманы. За рвом, далеко в степи, бежала собака. Она ныряла под траву и

вновь выскакивала, далеко  вперед выбрасывая передние  лапы. - Ах  ты,

быстрая!  -  засмеялся  ротный   и,  подняв  винтовку,  приложился   и

выстрелил.  Собака  подпрыгнула  высоко  в  воздух  и  в  воздухе   же

перевернулась.

    Я и  подпоручик  Морозов лежали  на  выжженной траве  вала.  Вдруг

подпоручик Морозов поднял голову.  - Что у тебя,  Зотов? - Да вот,  не

разберу!.. Малограмотен, а говорят,- про вас, господа офицеры. - А ну,

дай-ка! Вдали, по южную сторону  вала, гудел автомобиль. "Не  Врангель

ли?" - подумал  я, оборачиваясь. Автомобиль  приближался. Под  грузной

стеной вала он казался совсем маленьким. - Да смотри же!..  Подпоручик

Морозов дернул меня за рукав.  - Смотри, Брусиловым подписано! -  Где?

Лист бумаги в  руках Морозова долго  бился под ветром.  - Где?.. -  Да

подожди ты! Наконец  удалось схватить  его за  края. -  "В дни,  когда

польская  армия..."   -  стал   читать  подпоручик   Морозов.  -   Эй,

подождите!.. - "... обращаюсь я к вам, русские офицеры, вместе со мною

воевавшие и на  полях Галиции  и..." - Эй,  оглохли? -  уже возле  нас

кричал штабс-капитан  Карнаоппулло.-  Я приказываю!..-  И,  вырвав  из

наших рук воззвание, он  вдруг круто обернулся и  взял под козырек.  -

Смирно!.. Автомобиль мчался  уже по дороге  под насыпью. В  автомобиле

сидел генерал Кутепов. Одна рука Кутепова лежала на черной  квадратной

бороде, другую  он  держал  возле  козырька  корниловской  фуражки.  -

Вольно! - Вольно! -  И, зажав в  руке смятое воззвание,  штабс-капитан

Карнаоппулло пошел вниз  по дороге. Длинный  шнур нагана спускался  до

самых  его   колен.  -   Городовой!  -   сказал  подпоручик   Морозов,

отворачиваясь.

    Поднятая автомобилем пыль медленно  подымалась на вал.  Подпоручик

Морозов заслонился ладонью. - Скажи, Зотов, а где ты эту бумагу нашел,

а?.. - Да не я находил... В восьмой мне солдат какой-то дал.  Говорит,

у себя в вещевом  мешке нашел, и мно-о-го!..  Солнце уже взошло...  Во

рву раздевали первых  пленных. Около  полудня мы  перешли ров,  обошли

Перекоп и двинулись на северо-восток. Навстречу нам уже несли раненых.

Стрельба вдали  становилась чаще  и отчетливей.  - Если  б туда...  на

аэроплан,  да  посмотреть  бы!..-  сказал  поручик  Науменко,  подымая

голову. - Подожди минутку,- увидишь!  Но ждать пришлось часа три.  Три

часа 1-й и 2-й  батальоны нашего полка лежали  в степи. Было жарко.  -

Странно... И справа и слева море, а ветра нет. - Тень бы какую!..-  И,

звякнув  густо   набитыми   подсумками,  подпоручик   Басов   медленно

повернулся на живот и уткнулся лицом  в траву. Фуражка сползла на  его

лоб, на седой затылок легла трава. -  Поручик, а сколько вам лет? -  А

сколько у вас языков, поручик  Науменко? Неужели помолчать не  можете?

... Аэропланы над нами летели к северу.

    - Сюда! Веди сюда! Какой-то солдат  отводил в тыл двух  ободранных

пленных. - Эй! Да  живо! Пленных подвели  к тачанке генерала  Туркула.

Наклонив головы  и плечи  и  опустив руки,  они стояли  неподвижно,  и

казались низко  подвешенными  над  землей.  -  Коммунисты?  -  спросил

генерал Туркул,  свесив  над колесом  тачанки  одну ногу.  Не  подымая

головы, пленные  что-то  ответили.  Туркул зевнул.  -  Веди!  -  Потом

развернул на коленях карту и зевнул  снова. - ... Сюда! Сюда! -  минут

через пять вновь закричал он. И опять подвели пленного, уже босого,  в

рваной ватной  кацавейке  и  без  фуражки. -  Коммунист?  -  Черт  ма,

коммунист!.. Мобилизованный. Около  тачанки собрались солдаты.  Туркул

вновь что-то  спросил. Что  -  я не  разобрал. Солдаты  вкруг  тачанки

гудели. - Меня это?  - переспросил пленный. -  Ну, а конечно! Не  меня

же!.. -  Могилиным меня  звать. И  вдруг, встряхнув  кудрями,  пленный

чему-то  улыбнулся.  И  точно  в  ответ  на  улыбку  пленного,  Туркул

засмеялся тоже. -  Могилин?.. В  могилу Могилина! -  закричал он,  уже

захлебываясь хохотом.- Эй, вы там!.. Пленного повели за тачанку...

    Подняли нас через  полчаса. -  ... Марковцы,  говорят, отходят.  -

Черт дери!.. Словно как кашу  варят... - Слышите?.. Слышите?.. Мы  уже

шли через степь.  Но вот  штабс-капитан Карнаоппулло  нагнал роту.  Он

задыхался. - Не  волнуйтесь, поручик! Все  будет исполнено.  Патронную

двуколку я подтяну ближе. А связь с цепями... Поручик Кумачев даже  не

обернулся.

    Когда  2-й  батальон  входил  в  Первоконстантиновку,  солнце  уже

спускалось за края крыш. Крестьян в деревне не было видно. Опять несли

раненых. Перевязочный пункт находился возле ворот хаты, около  которой

остановилась наша рота. - Сестра! Разрывными?.. Правда?.. - Сестра, вы

были в цепи?.. Скажите,- курсанты, наверно?.. Сестра и фельдшер  Дышло

молча рвали бинты.

    ... Уже 7-я и 8-я роты пошли в бой. 5-я и наша лежали на улице. На

улицу  залетело  несколько  пуль...  Взобравшись  на  забор,  безрукий

батальонный смотрел в бинокль. - Слушайте,- сказал кому-то недалеко от

меня лежащий поручик Науменко.- Не кажется ли вам... И вдруг он уперся

о ладони и быстро поднял голову. Батальонного на заборе уже не было. -

Сестра! Сестра!..- кричал над  канавой связной. Батальонного  положили

на подводу.  Но подвода  не  пошла в  тыл.  Раненный в  грудь  навылет

батальонный остался  руководить боем.  -  Ше-ста-я!.. Мы  вскочили.  Я

видел, как подпоручик Морозов нахмурил вдруг запрыгавшие брови и  как,

отвернувшись в сторону, перекрестился подпоручик Басов... За  деревней

подымались холмы... Рассыпавшись  в цепь, наша  рота шла, не  стреляя.

Красных не было видно,- они лежали за холмами. Мы вышли на линию наших

соседних цепей,  приблизительно на  версту от  Первоконстантиновки.  -

Цепь, стой! ... Несло пылью цветущей  травы. ... Я лежал около  Зотова

и, выдвинув  вперед  винтовку,  наблюдал, как  бронзовый  ленивый  жук

взбирался  на  стебелек   качающейся  травы.  Раскачиваясь,   стебелек

гнулся... Справа от меня лежал Горохов.  За ним - Телицын. -  Телицын,

холодная?? Телицын отнял от  рта флягу. - Да  откуда?.. ... А жук  уже

взобрался  на  самую  верхушку  стебля  и,  выставив  усы,  о   чем-то

задумался, не зная, очевидно, что  делать ему дальше... - Телицын,  да

глоток только!.. - Отстань!.. Вишь, двинем сейчас... - Це-е-епь...  Мы

встали и пошли, вскинув под руку винтовки. А далекие фланги цепей  уже

завязали бой и наступали, низко пригнувшись к земле... - А где капитан

Карнаоппулло? - спросил я поручика Кумачева, размеренным шагом идущего

вдоль цепи. Поручик улыбнулся.  - А где  ему быть? Доставкой  патронов

ведает... Но  клянусь богом...-  Вдруг  он остановился.  На  мгновение

остановился и я.  За холмами  что-то загудело.  - Комиссар  объезжает.

Видно, дела у них не совсем... Но кончить поручик не успел. На  холмы,

сверкая синей броней, быстро вползла цепь броневиков. - Ура! - крикнул

поручик  Кумачев  и  бросился  вперед,  размахивая  в  воздухе  ручной

гранатой. Но пулеметный огонь снизу, сверху - шрапнель  скорострельных

пушек Гочкиса  сразу  же  смяли  нашу цепь,  зигзагами  ее  выгнули  и

отбросили назад. Я тоже бросился назад, потом повернулся и выстрелил в

ближайший броневик. Винтовка ударила меня в плечо и повалила. Когда  я

вновь вскочил, винтовки  под ногами у  меня не было  - только ствол  и

вкруг него  щепки. Я  схватил ствол...  Броневик шел  возле меня...  -

Цепь, назад! - где-то впереди  кричал поручик Кумачев.- Це-е-епь...  Я

видел сквозь пыль, бегущую за цепью,  как повалился на землю Зотов.  -

Зотов!..- крикнул я, добежав до  него. Возле него лежала фуражка,  под

самым ухом. В  фуражку что-то  медленно сползало,  красное и  круглое.

Сползая, делалось  все выше,  круглей  и краснее.  - Це-е-епь!  -  уже

далеко передо мной кричал поручик Кумачев. Возле меня - все на том  же

месте - кто-то волчком кружился. Упал... Изо рта Горохова била  кровь.

- Це-е-епь... Я вновь  бросился назад, тоже в  волны бегущей пыли.  Но

рота бежала уже за пылью. Когда пыль нагоняла роту, цепь сразу  редела

и бежала  еще быстрей.  Медленно  качаясь, передо  мной  поворачивался

броневик. - Це-е-епь... Потом броневик остался позади... - ...  Спа...

спасите!.. Бра-атцы!  - кричали  раненые, хватая  нас за  ноги. ...  Я

помню красное солнце. Сквозь пыль оно казалось бурым... - Бра-а-а... А

за нами гудели  броневики, дробились  в сухом треске  пулеметы и,  как

камни в битом стекле, звенели скорострелки Гочкиса... Полк бежал вдоль

главной улицы Первоконстантиновки. Поперечные  улочки были уже  заняты

красными. Красные выкатывали  пулеметы. На скрещении  главной улицы  с

поперечными лежали  друг  на друга  упавшие  тела. Тела  ворочались  и

шевелились, как шевелятся, очевидно, холмы при землетрясении. -  Беги!

Беги! - кричали за нами. И мы бросились вперед... Быстро темнело.

    ... И опять взошла луна. Такая же желтая, как в ночь перед тем над

Армянским Базаром. Черной смолой сползал полк с Перекопского вала.  Мы

шли назад - к кострам. Опустив ствол разбитой винтовки до самой земли,

я шел среди солдат и офицеров чужих рот. На валу стоял генерал Туркул.

В глазах  у него  я видел  слезы. ...  Костры догорали.  Когда на  них

набегал ветер, огонь ложился на  траву и шипел, торопливо зарываясь  в

землю. Поручик Науменко, я и двенадцать солдат нашей роты сидели около

огня. Другие не вернулись. Вдали опять шел бой, но уже лениво и как-то

нехотя. - "Тогда считать мы стали раны,- вздохнув, тихо сказал поручик

Науменко,- товарищей считать..." Красный свет расползался по его лицу,

стекая за ухо, за которым  медленно шевелились тоже красные волосы.  -

... а господин поручик ротный упал. Его уже в деревне подшибло.  Видел

я...-  рассказывал  Галицкий,  единственный  уцелевший  солдат   моего

взвода.- Васюткин и Осов  к красным перебегли,  тоже видел... чего  не

видел, не скажу, господин поручик!.. А подпоручика Морозова не  видел,

вот.